Мифы и легенды Беларуси - Елена Евгеньевна Левкиевская Страница 20

Я вот собирался один идти». — «Хорошо, дедушка. Вдвоем смелей». Рад я, что так повезло… Тем временем уже хорошо стемнело. Вот едем мы потихоньку, трубки покуриваем да беседуем. Только вдруг кобыла зафыркала и ни с места. Стегнул ее Данило кнутом, да куда там: брыкается, храпит, поворачивает вбок с дороги. Что там за лихо! Начали мы приглядываться: аж впереди стоит на дороге белый баран. Он блеет да головой мотает. Слезли мы с воза. Только чувствую, что у меня инструменты сами выскочили из сумки на землю. «Что за диво!» — я думаю. Поднял я инструменты, положил их в сумку и зашел впереди кобылы. Стегнул Данило барана кнутом, так от него аж искры посыпались! Испугался Данило и руки опустил, не может сказать ни слова. А у меня посох обожжен с обоих концов. Такого посоха любая нечистая сила боится. Взял я посох да как огрел этого барана, он и рассыпался на мелкие кусочки. Только на дороге словно угли насыпаны. Сели мы на воз, стеганул Данило кобылу, а она как рванет вперед, так чуть мы с воза не попадали. Вот миновали мы кладбище, въехали на плотину. Посмотрел я в сторону и обмер. По болоту, где и сам черт не сможет пробраться, идет огромный человек — размером с елку, идет и болота не касается. Идет он вот как бы нам наперерез. Толкнул я Данилу под бок и говорю: «Ты ничего не видишь?» — «Ничего». — «А что это там? — показываю ему… — Видишь, по болоту идет какой-то огромный человек». — «Ой, вижу», — прошептал Данило. Мы давай погонять кобылку, да, известно, по плотине не побежишь. Да и куда там обгонять висельника, он быстрей нас взобрался на плотину да и тащится перед нами. Вот въехали мы на мосток, скоро уже и могила висельника. Видим мы, что огромный человек свернул с дороги и пошел на свою могилу. «Ну, — думаю, — отвязался». Да где там! Только мы поравнялись с холмиком, так оттуда выскочил висельник и просто на нас идет. Мы хлестнули кобылу, а он за нами следом и прет. Вот уже совсем близко. Голова болтается, язык высунут, как лопата, глаза повылезали. Сидим мы чуть живы, только за оглоблю держимся, чтобы с воза не свалиться. А кобылка несется, только пена с нее валится. Но кобылка пробежала по ровной дороге, а дальше пошли колдобины да колеи. Оглядываемся мы — висельник прет за нами со всех ног. В этот момент повыскакивали колеса и скатились в середину колеи. Кобыла стала хрипеть и рваться. «Ну, — думаю, — что Бог даст, возьму огниво и высеку огонь. Насилу высек. На возу было немного соломы. Я запалил пучок. Смотрю назад — аж висельник черт знает куда делся. Нашли мы колеса, вставили и переехали брод. Я все не гашу огонь — и нам, и лошади веселей. Подъехали мы к завалам и разложили костер. Сидим, кобыла стоит, жует сено да комаров отгоняет. Мы уже подумали, что прошло все страшное, и хотели ехать дальше. Только вдруг слышим — кто-то идет по лесу, аж земля стонет. Идет, свистит, ломает молодые деревья и прямо на нас и прет. <…> Взял я головешку да и очертил вокруг костра. «Теперь, — говорю Даниле, — черта с два проберется какая-либо нечисть». Вот подошла та нечисть, скрежещет да ляскает зубами, аж эхо идет по лесу, но не может переступить на сторону костра. Вот свистала она, свистала, ревела-ревела глухим голосом да и пошла дальше, только лес трещит. Так и пересидели мы всю ночь около огня. А как дал Бог день да взошло солнце, поехали дальше. Так вот как меня пугал висельник.

(Слуцкий у. Минской губ., Сержпутовский, с. 90–93)

Полесское кладбище. Фотография Я. Булгака, XX в.

Biblioteka Narodowa Digital Collections

Колдун после смерти становится ходячим покойником

А то раньше вот за деревней Прибором новая мельница была. И там был такой человек, что не унесет от него, бывало, никто ничего: как кто что украдет, так и стоит. Раз он рубил дрова в лесу и забыл рукавицы. Пришел домой — нет рукавиц. Он назад в лес. А те рукавицы нашел, значит, другой человек. Приходит он к пню — мельник-то, а тот человек ни с места и стоит. Вот знаток был! Так он как помер, так и ходил. И в Борхови ведьмак помер. Так ходил и народ убивал. Так повелел поп откопать, а он ничком лежит. Так его осиновым колом и пробили. Это в ведьмакову шкуру он [черт] влезает, пусть он со двора ветром, из хаты дымом. Теперь уже что-то не слыхать. Это ходили, когда земля незаклятая была. А теперь она, видишь, перекрещена. И цепями, и дорогами, и железными дорогами перекрещена. Теперь мертвецы встают только в четверг после Пасхи.

(Гомельский у. Могилевской губ., Романов, 1891/4, с. 136–137)

Жил себе на свете пан. И был очень большой чернокнижник. И он перед смертью сказал, что даст тому двести целковых, кто его повезет хоронить в ночи. Ну, как он помер, так пани подумала и послала работников отвезти его. Везли они его, везли, аж настала полночь. Сейчас же гроб открылся, пан вылез и задушил их. А сам снова лег в гроб. Кони возили, возили его и снова привезли домой. С утра пани его увидела и подумала, что работники его обобрали, а сами убежали. Так она скорее поехала той дорогой догонять их. Приезжает она на то место, а они там лежат задушенные. Вернулась она домой и стала давать триста целковых тому, кто его отвезет. Тут нашелся один парень: «Я, — говорит, — отвезу. Только нужно оковать гроб, запрячь вороных коней, купить черную сермягу и взять с собой черную собаку, черного петуха и черного кота». Ну, ему это все доставили. Тогда он, как только солнце зашло, и повез. Ехал, ехал до полуночи. Как настала полночь, обручи полопались, и пан вылез. Тот парень на елку. Пан стал лезть за ним. Лез, лез, чуть не достал, а тот ему бот с ноги скинул. Пан слез, бот порвал и снова лезет. Парень кинул ему другой бот. Пан снова слез, бот порвал и снова за парнем лезет. Тот парень кинул ему сермягу, а потом собаку, а потом кота. Пан порвал и снова лезет. Тогда [залез] — только уже его [парня] взять! А парень петуха стиснул, а петух: кукареку! Пан и свалился с елки,