О кино и о времени. Тексты для журнала «Сеанс» - Аркадий Викторович Ипполитов Страница 10

идиота Николая Аполлоновича, умеющего только дурацки дрыгать ногами в красном домино, оскорбляя красоты Зимней канавки, Мойки и Фонтанки. Придурошная сладкая жизнь «Поэмы без героя», инициированная озлобленностью духа места, растекалась своими бродячими собаками и приютами комедиантов, Петербурга не трогая. Серебряный век был паразитом и поэтому чувствовал свою обреченность. Его вампирный дух тянулся к кладбищу, он поэтизировал имперские гробницы, восхищался их красотой, прощал им проклятие власти и сам погиб, сгинул всего за несколько лет. Богемный Серебряный век воспел Петербург аристократический, но богемность эфемерна — и вскоре этот век, со всем его холеным эстетизмом, превратился в стадо похрюкивающих монстров из прозы Вагинова, чтобы позже испариться бесследно после ленинских и сталинских чисток и блокадного голода.

АЛЕКСАНДР БЕНУА МЕДНЫЙ ВСАДНИК 1916

АЛЕКСАНДР БАШИРОВ ЖЕЛЕЗНАЯ ПЯТА ОЛИГАРХИИ 1997

Добужинский и Шиллинговский запечатлели образ Петрограда как страшной куколки, из которой вылупится чудо-юдо Ленинград. Эта новая страннейшая мутация нашего genius loci длилась очень долгое мгновенье — целую человеческую жизнь. Успели вырасти поколения ленинградцев, сошли в могилу петербуржцы, а вместе с ними и названия старых улиц, и Северная Пальмира обрела статус величественной руины. Бывшая столица превратилась в уездный город, блеск Невского проспекта, привидевшийся гоголевскому художнику, испарился, сквозь мостовую пробивалась трава, и все удовольствия Серебряного века оборотились длинной очередью за чашечкой кофе в «Сайгоне». Увы, увы, увы…

Кинематограф, как никакое другое искусство, способен запечатлеть вечно меняющийся genius loci, отразив в своем зеркале его изменчивый лик. Менее чем за сто лет он прошел все тот же крестный путь любви к Петербургу с его озарениями, заблуждениями и пошлятиной — всем тем, чего не миновала русская литература.

Прежде всего кинематограф с Петербургом попрощался: «Октябрь» Сергея Эйзенштейна чуть ли не в последний миг запечатлел Петербург величественный, торжественный, имперский. И в последний раз главными героями стали Зимний дворец, Александрийский столп, памятник Александру Третьему и другие святыни Государства Российского. Официальный Петербург Российской империи подвергся официальному проклятию империи советской, что, впрочем, отнюдь не исчерпывает фильма Эйзенштейна. Ведь, в сущности, в «Октябре» осуществилась извечная мечта русской интеллигенции — безжалостные символы власти рухнули, уступив место…

Вот чему они уступили место — уже другой вопрос. Разбираться с этим в очередной раз нет охоты, однако сейчас стало очевидным, что Ленинград кинематографического воплощения удостоен не был. Все, что попадало в объектив кинокамеры, выходило в лучшем случае обыкновенной картинкой, безо всякой души, без следа genius loci. Даже Илья Авербах, самый ленинградский из всех ленинградских режиссеров, на своей «ленинградскости» настаивавший, избегал города и снимал его так, что на экране он ничем не отличался от других городов. И даже в его документальном фильме «На берегах пленительных Невы…» город скользяще незапоминающийся, как в советском альбоме фотографий, которые выхолощены фильтрами бесконечной цензуры. «Октябрь» стал прощальным гимном городу, гимном-проклятием.

Позже советская культура и советская интеллигенция бесконечно изъяснялись в любви к нему, но эта любовь была лжива, как «Гимн великому городу» Глиэра. Нельзя было любить пустые коробки Исакия и Казанского, Ленина на броневике, Смольный с развевающимся над ним флагом и Зимний дворец с золоченым гербом Советского Союза и картой империи зла, набранной из самоцветов в бывшем Георгиевском зале. Упорный святой все советское время долбил эту карту своим копьем и наконец достиг желаемого — она исчезла.

Все ленинградские дети посещали планетарий и помнят заставку и концовку показов звездного неба, когда под музыку Глиэра возникал темный силуэт городской панорамы и начинало восходить солнце. Катарсис наступал, когда солнце сияло над городом и ярким пятном в его лучах возгорался красный трепыхающийся флаг над Смольным институтом. Затем зажигался свет, и все расходились по домам. О городе, превращенном в театр теней, — что мог сказать честный человек? Честно не мог сказать ничего, поэтому помалкивал. Москве повезло больше, в ее диком строительстве ощущалась поэзия, и она была дозволена. В Ленинграде ощущалась только поэзия умирания, но она была запрещена. Все жители говорят, что после войны полумертвый город являл собой зрелище невероятной красоты, но она осталась лишь в их воспоминаниях и нашем воображении. От той поры не сохранилось даже запоминающихся фотографий, в то время как своеобразной выразительностью Москвы кинематограф любовался охотно — начиная с фильмов Григория Александрова и кончая «Прорвой» Ивана Дыховичного.

В советском кинематографе наш герой физически не мог присутствовать, его genius loci по определению был столь оппозиционен, столь «умел казаться литографией старинной, не первоклассной, но вполне пристойной», что допускать его на экраны даже в картинах из прошлой жизни было заказано. Поэтому апофеозом советского Ленинграда стал фильм человечнейшего Эльдара Рязанова «Ирония судьбы, или С легким паром!» В бескрайнем просторе советского гуманизма змеюка genius loci просто издыхает, и в новом быту перемещение из города в город происходит абсолютно незаметно. Большие города счастливо теряют отличительные свойства, что совершенно не мешает любви и нежности, милому уюту и стихам Цветаевой в исполнении Аллы Пугачёвой. Одомашненный стандартный genius loci для малогабаритных квартир советской интеллигенции — новостроечная душа города.

Чухонский змий, потоптанный Петром Первым, прикормленный Достоевским, ласкаемый Ахматовой и Мандельштамом, травимый советской властью (пытавшейся выслать его из города вместе с Иосифом Бродским), тем не менее был упорным существом. В 1970-е годы он влез в души нового поколения, изучавшего в школе Блока, а дома — Кузмина и Сомова. Для них, этих вялых отпрысков бравых 1960-х, смыслом жизни стало шляние по городу, исследование заброшенных лестниц, загаженных чердаков, презираемого модерна, облупленной роскоши историзма. Они влюбились в город уже давно забытый и никому не нужный, трухлявый, обреченный. В заброшенности Северной Пальмиры были стерты различия между величием и человечностью; Растрелли стал столь же трогателен, как розовенький особнячок, столь любимый Мечтателем из «Белых ночей» Достоевского. Это поколение воздыхателей о былом, старавшееся стилизоваться под модерновый Петербург в социалистическом Ленинграде, в каком-то смысле героично — его отказ от всякой активности был своего рода демонстрацией. Болотистое томление по модерну стало предпосылкой для сегодняшней одержимости началом века в кинематографе. Для эстетики этих фильмов высшая красота явлена в смутной поэтике фотографий 1910-х годов. Нынешний кинематограф чурается парадного Петербурга: громады доходных домов, фоминская неоклассика и фабричные застройки первой промышленной революции — вот его излюбленные места. К тому же декаданс провозгласил Петербург Северной Венецией, пытаясь воскресить в своем маскараде тени сказок Гоцци, и свинцовая холодная вода его рек и каналов стала любимым персонажем, а иногда и главным героем современных режиссеров. Вода олицетворяет зыбкость Петербурга, облегчает общение с genius loci