Дайте шанс «Войне и миру»: Лев Толстой о том, как жить сейчас - Эндрю Д. Кауфман Страница 55

Ближе к началу книги есть один характерный эпизод – князь Андрей, который только что начал ухаживать за Наташей, так тронут ее пением, что на глазах его выступают слезы: «Главное, о чем ему хотелось плакать, была вдруг живо сознанная им страшная противуположность между чем-то бесконечно великим и неопределимым, бывшим в нем, и чем-то узким и телесным, чем он был сам и даже была она. Эта противуположность томила и радовала его во время ее пения»[205]. Та же «противуположность» продолжает мучить и, как ни странно, радовать героя на протяжении всего романа, вплоть до самого конца, когда он тихо ускользает в вечность, к чему, кажется, готов уже давно. Образ князя Андрея у Толстого – это образ человека, которому еще нет и 35 лет, но он уже примирился со смертью, а не с жизнью.

Между тем, за исключением разве что героя повести «Хаджи-Мурат», я не знаю ни одного другого персонажа произведений Толстого или других русских писателей, чья смерть была бы описана с такой трагической красотой. Знаменитая смерть Анны Карениной просто ужасна, и даже смерть Ивана Ильича с ее сильнейшими физическими и психологическими страданиями не достигает тех высот поэзии, до которых поднимает нас Толстой на страницах «Войны и мира», – мне кажется, не только потому, что смог сделать это как писатель, но и потому, что сложность и глубина князя Андрея как человека требовала соответствующего обращения с ним на страницах книги.

Несмотря на все свои колоссальные неудачи – возможно, даже благодаря им, – князь Андрей способен испытывать чувства на каком-то более высоком уровне, недоступном большинству других персонажей. В ранних набросках романа еще не было никакого князя Андрея, но уже был Борис Друбецкой, наделенный многими чертами, которыми автор впоследствии наградил князя Андрея. Вначале в воображении Толстого эти два персонажа были единым целым, но позже все изменилось серьезным и показательным образом. Хотя князь Андрей и в окончательном варианте будет, как и Борис, эгоцентричен и амбициозен, но его роковой недостаток – неспособность смириться с миром таким, каков он есть, – будет проистекать из намного более глубокой, чем у Бориса, вовлеченности в жизнь; последний не способен не только пытаться отвечать на вопросы бытия, постоянно преследующие князя Андрея, но даже ставить их. Из оболочки одного из главных карьеристов в романе вышел один из величайших и трагических искателей ответов в русской литературе.

Пожалуй, нигде трагическая глубина князя Андрея не запечатлена более точно, чем в описании сна в сцене, в которой мы встречаемся с этим героем в последний раз. Во сне князь Андрей лежит в той же самой комнате, что и наяву. Вокруг разные люди, и он спорит с ними о «чем-то ненужном». Они готовятся куда-то ехать, но «князь Андрей смутно припоминает, что все это ничтожно и что у него есть другие, важнейшие заботы». Но это не мешает ему проявлять участие к этим людям, и он «продолжает говорить, удивляя их, какие-то пустые, остроумные слова»[206]. Звучит знакомо? Таким князя Андрея мы встречаем в начале романа, на вечере у Анны Павловны. Ему смертельно скучно, его раздражает царящая в салоне фальшь, но он держится так же уверенно, как и все остальные. Этот блестящий молодой аристократ собирался делать выдающуюся карьеру, которая, как он надеется, принесет ему восхищение высшего общества, которое он так презирает.

Но затем случается Аустерлиц; нечто подобное происходит и во сне.

Понемногу, незаметно все эти лица начинают исчезать, и все заменяется одним вопросом о затворенной двери. Он встает и идет к двери, чтобы задвинуть задвижку и запереть ее. От того, что он успеет или не успеет запереть ее, зависит все. Он идет, спешит, ноги его не двигаются, и он знает, что не успеет запереть дверь, но все-таки болезненно напрягает все свои силы. И мучительный страх охватывает его. И этот страх есть страх смерти: за дверью стоит оно. Но в то же время как он бессильно-неловко подползает к двери, это что-то ужасное, с другой стороны уже, надавливая, ломится в нее – ломится в дверь, и надо удержать ее. Он ухватывается за дверь, напрягает последние усилия – запереть уже нельзя – хоть удержать ее; но силы его слабы, неловки, и, надавливаемая ужасным, дверь отворяется и опять затворяется.

Еще раз оно надавило оттуда. Последние, сверхъестественные усилия тщетны, и обе половинки отворились беззвучно. Оно вошло, и оно есть смерть. И князь Андрей умер.

Но в то же мгновение, как он умер, князь Андрей вспомнил, что он спит, и в то же мгновение, как он умер, он, сделав над собою усилие, проснулся[207].

Если вы внимательно читали «Войну и мир», вы, наверное, помните, что Толстой использовал тот же образ несколькими сотнями страниц ранее, когда князь Андрей возвращается домой в снежную мартовскую ночь и узнаёт, что у его жены Лизы начались схватки. Ему велят подождать в соседней комнате, он закрывает лицо и в недоумении слушает крики: стоны животных доносились с другой стороны двери. «Князь Андрей встал, подошел к двери и хотел отворить ее. Дверь держал кто-то»[208]. Сейчас нельзя сказать с уверенностью, перечитывал ли Толстой эту сцену, написанную около трех лет назад, когда работал над сценой смерти князя Андрея, но ясно одно: сознательно или подсознательно, эти два эпизода слились в сознании писателя настолько, что предложение «Он встает и идет к двери, чтобы отодвинуть задвижку и запереть ее» не просто отсылка к тексту предыдущей сцены, но почти прямая его противоположность: «Князь Андрей встал, подошел к двери и хотел отворить ее». Как это следует понимать?

В двух этих сценах, вместе взятых, возможно, заключена квинтэссенция характера князя Андрея и его духовного пути: он всегда чувствовал, что должно быть нечто по ту сторону этой пресловутой двери – нечто столь же привлекательное для него, сколь и отталкивающее. Ему хотелось оказаться в той комнате, где Лиза была занята созданием новой жизни и откуда доносились звероподобные стоны. Он не знал тогда, что в этот момент за закрытой дверью таилась и смерть: Лиза, напомним, умерла при родах. Сейчас, несколько сот страниц спустя,