О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий Страница 51

Супруги, видимо, шли на берег. Позади тащился Лоханкин. Он нес в руках дамский зонтик и корзинку, из которой торчал термос и свешивалась купальная простыня.

— Варвара, — тянул он, — слушай, Варвара!

— Чего тебе, горе мое? — спросила Птибурдукова, не оборачиваясь.

— Я обладать хочу тобой, Варвара!..

— Нет, каков мерзавец! — заметил Птибурдуков, тоже не оборачиваясь (ЗТ, с. 279).

Этот комический диалог следует рассматривать в контексте симптоматичной для конца 1920-х годов темы свободной «любви втроем» («Третья Мещанская» Абрама Роома [1927], «Зависть» Юрия Олеши [1927]). Много лет спустя птибурдуковскую триаду спародирует, «реабилитируя» интеллигента-гуманитария, Леонид Зорин в «Покровских воротах» — «высокие отношения» в семье Хоботовых[486].

3.

Не вступая в старый спор о том, был ли Васисуалий Лоханкин сатирой советских «молодых дикарей» (по выражению Н. Я. Мандельштам) на русскую интеллигенцию или насмешкой над комическим недоучкой-самозванцем (Щеглов, с. 474–480), укажем на не замеченную до сих пор идеологическую связь «классовой физиономии» (как говорили в 1920-е годы) этого персонажа с определенным литературным типом, вошедшим в культурный оборот еще в декадентские 1900-е годы, — эгоцентриком-эротоманом[487]. В таком герое Вацлав Воровский видел «квинт-эссенцию» реакционных настроений среди предреволюционной интеллигенции, отказавшейся служить интересам народа: «После полувековых скитаний разночинец-интеллигент <…> стал Саниным» (знаменитый герой одноименного романа М. П. Арцыбашева)[488]. Воровский, а затем Горький включали арцыбашевского проповедника плотской любви в историю вырождения русской интеллигенции[489].

«В конечном счете наша интеллигенция, прошедшая ряд этапов, пережившая ряд настроений, — говорил Горький писателям-ударникам в июне 1931 года, — дала Санина (был такой роман Арцыбашева), где этот самый интеллигент превратился просто в типичного чувственника, для которого мир есть место, где он получает те или иные удовольствия, оплачивая их только тем трудом, который он затрачивает на то, чтобы их получить». По признанию Горького, в образе Клима Самгина ему хотелось изобразить «такого интеллигента средней стоимости, который проходит сквозь целый ряд настроений, ища для себя наиболее независимого места в жизни, где бы ему было удобно и материально и внутренно»[490].

У Ильфа и Петрова мечтающий об удовлетворении своих желаний самопрозоглашенный интеллигент-индивидуалист окончательно деградирует, превращаясь, как уже было сказано, в бессильного вуайера, фетишиста и мазохиста Васисуалия. (Подчеркнем, что история Лоханкина полностью вписывается в общий для советской литературы конца 1920-х годов детерминистский сюжет сексуального унижения выродившегося интеллигента — Кавалеров и Иван Бабичев, делящие кровать Анички; Кисляков и Аркадий, обманутые Тамарой, в романе Пантелеймона Романова «Товарищ Кисляков».)

Рассмотрим подробнее «арцыбашевские отголоски» в изображении Лоханкина и их функцию в романе. Фетишизация женского бюста, о которой говорилось выше, здесь не только черта массового «буржуазного» сознания 1900–1910-х годов, но и сигнатура «санинского» стиля:

«А вот это бюст!» — вздрогнув ресницами, скользнул он по выпуклой обтянутой материей женской груди, дерзко колыхавшейся, точно дразня и маня проходящих мужчин[491];

«Да самое главное в женщине — это грудь! Женщина с плохим торсом для меня не существует! — закончил Волошин закатывая глаза, подернувшиеся беловатым налетом»[492];

Санин улыбнулся и не сводил глаз с высокой груди и красивой белеющей от луны шеи сидящей против него Карсавиной[493].

Стилистика пяти- и шестистопных эротических инвектив Лоханкина также восходит к арцыбашевской прозе и ее советским имитациям 1920-х годов:

— Ты самка, Варвара, — тягуче заныл он. — Ты публичная девка!

— Васисуалий, ты дурак! — спокойно ответила жена.

— Волчица ты, — продолжал Лоханкин в том же тягучем тоне. — Тебя я презираю. К любовнику уходишь от меня. К Птибурдукову от меня уходишь. К ничтожному Птибурдукову нынче ты, мерзкая, уходишь от меня. Так вот к кому ты от меня уходишь! Ты похоти предаться хочешь с ним. Волчица старая и мерзкая притом![494]

«Для ревнивца, — говорится в рассказе Арцыбашева „О ревности“, — женщина не храм, а публичный дом, не святыня, а грязная самка». Сравните похожие «арцыбашизмы» у С. С. Юшкевича в «Комедии брака» (1911): «Вот, вот ты вся. Самка. Подлая! Ничтожная! Я нахожу тебя в вертепе, а ты о поцелуях споришь»[495]. Или позднее у Ильи Эренбурга в «Рваче» (1924):

Теперь ты что? Старая самка. Вся твоя жизнь, извиняюсь, у тебя под юбкой. А я живу. У меня теперь тысячи интересов. Вот ты и завидуешь. Впрочем, я только констатирую факты. Откровенно говоря, мне тебя жаль. Повалит ли тебя мужчина или не повалит, от этого вся твоя жизнь зависит. Желаю привести чувства в порядок[496].

Сам Арцыбашев пародировал эту манеру в антибольшевистском трагическом фарсе «Дьявол» (1925):

И… я не знаю, что!.. Ты можешь позабыть,

Как самка пошлая, для детской и объятий

Что мир кругом дрожит от стонов и проклятий?

Что революции ударил грозный час

И к жертвам до конца он призывает нас[497].

В портрете Лоханкина авторами, как известно, подчеркиваются фараоновская бородка, воспринимавшаяся в 1920-е годы (вместе с пенсне и портфелем) как черта «старорежимного интеллигента» (Щеглов, с. 479), и крупные раздувшиеся ноздри. В произведениях Арцыбашева сладострастные герои с бородками постоянно раздувают ноздри:

Она долго жадно смотрела на его измученные, лихорадочные глаза, на эту странную, незнакомую бородку, на все его худое, так страшно изменившееся, бесконечно милое и дорогое ей лицо[498];

Михайлов пристально и жадно смотрел на нее, и его тонкие ноздри раздувались, а глаза блестели[499];

его широкие ноздри тихо стали раздуваться[500];

Санин смотрел на Лиду, и ноздри его раздувались широко и сильно[501].

Более того, весьма вероятно, что сам образ похотливого «интеллигента» Лоханкина непосредственно ассоциировался его авторами с создателем Санина. Напомним, что в «Двенадцати стульях» (1927; опубл. 1928) слесарь-интеллигент В. М. Полесов проживал в доме № 7 по Перелешинскому переулку, который был украшен «побитыми львиными мордами, необыкновенно похожими на лицо известного в свое время писателя Арцыбашева» (ДС, с. 111). Этих арцыбашевских «львиных харь» было восемь, «по числу окон, выходящих в переулок» (хотелось бы добавить: и количеству томов дореволюционного собрания сочинений, но их было только семь).

Заметим, что до революции М. П. Арцыбашев, чьи фотографии печатались не только в собрани-ях сочинений, но и на отдельных открытках, был частым объектом шаржей и карикатур. Вот одна из них, опубликованная в «Сатириконе», где он изображен в окружении