О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий Страница 39

во всех библиотеках страны организовать выставки произведений Горького и литературы о нем, во всех зрелищных предприятиях и клубах организовать спектакли из произведений Горького и доклады о нем, а также издать популярную серию произведений Горького для малограмотных с соответствующим техническим оформлением и организовать посвященные писателю вечера-спектакли и радиопередачи в центре и на местах[380].

Символической кульминацией горьковского пребывания в СССР в этот период был визит к нему 11 октября 1931 года И. В. Сталина с К. Е. Ворошиловым и В. М. Молотовым. Для высоких гостей Горький прочитал вслух свою юношескую сказку «Девушка и Смерть», написанную в Тифлисе в 1892 году и впервые опубликованную двадцать пять лет спустя в петроградской социал-демократической газете «Новая жизнь» 23 июля (6 августа) 1917 года (по следам июльского политического кризиса молодой республики). После октябрьского переворота поэма была перепечатана в сборнике «Ералаш» (1918) с подзаголовком «Румынская сказка»[381] и в двух изданиях собраний сочинений писателя 1920-х годов. До визита руководителей советского государства к 63-летнему Горькому о ней почти не вспоминали.

В историю вошел комплимент Сталина, записанный в тот день поверх последней страницы сказки в экземпляре первого тома собрания сочинений писателя 1928 года: «Эта штука сильнее, чем „Фауст“ Гете (любов побеждает смерть)»[382]. В свою очередь Ворошилов на следующей странице тома, включавшей начало «босяцкого рассказа» «Дед Архип и Ленька», оставил запись: «Я малограмотный, но думаю, что т. Сталин более чем правильно определил значение стихов А. Горького. От себя скажу, я люблю М. Горького, как моего и моего класса писателя, который духовно определил наше поступательное движение».

В тот же день в «Правде» было опубликовано постановление ЦК ВКП(б) о создании по инициативе Горького «Истории заводов» (с Горьким в составе редколлегии). Наконец, в № 4 журнала «Литература и искусство» за 1931 год (октябрь — декабрь) нарком просвещения А. В. Луначарский напечатал программную статью «Горький — художник», в которой раскритиковал Карла Радека за сравнение писателя с шатающимся политическим зубом и дал марксистский (как он думал) анализ мирового значения творчества писателя, любимого требовательным пролетариатом:

Горький был гениальным выразителем в искусстве первого этапа самосознания пролетариата и сейчас, уже на зрелом и обладающем мировой значительностью этапе, опять-таки является одним из вождей пролетарской литературы. В пролетарской литературе есть писатели, имеющие огромные заслуги как художественного, так и политического порядка. Тем не менее первое место Горького в ней вряд ли кто — либо может оспаривать. <…> Наша любовь к нему не ограничивается эстетическим восторгом, не ограничивается благодарностью и чувством благоговения, напротив — все это мы считаем менее важным. Наша любовь — требовательная любовь, и потому, что мы ненасытны, мы хотим учиться, а Горькому есть чему нас учить.

18 октября коронованный советский писатель уехал лечиться из СССР в Италию.

2.

Сталинское сравнение Горького с Гете несомненно связано со стремительной советской канонизацией писателя, причем упоминание «Фауста», скорее всего, объясняется здесь не только бунтарско-метафизическим содержанием и мистериальной формой его стихотворной сказки, но и любовью вождя к круглым датам — столетием трагедии (1831–1931), грядущей столетней годовщиной со дня смерти Гёте и сорокалетием творческой деятельности Горького, которое будет широко отмечаться в 1932 году[383].

После революции в роли главного советского апологета и интерпретатора «Фауста» выступал Луначарский — автор ряда концептуальных статей о творчестве Гете, предисловия (1928) к брюсовскому переводу трагедии (характерный тезис: «Фауст растет от своей любви») и драмы для чтения «Фауст и город» (1918; 1923), полной глубокомысленных пиитических банальностей вроде «смерть всегда победит — жизнь всегда возродит»[384]. В статье о Луначарском, написанной к его пятидесятилетию (1927), марксистский критик Роберт Пельше восхищался гётеанской драмой наркома-писателя: «Кто же из нас не ценит и не любит Фауста — это великое творение величайшего художника, самого образованного человека своего времени — Вольфганга Гете! Но Анатолий Васильевич, должно быть, любит его еще больше и в своей Драме заставляет великого искателя прошлых веков доктора Фауста присоединиться к пролетариату, к его идеалу освобожденного народа». В то же время, замечал критик, «Фауст и его великий автор» не были бы «в состоянии понять социально чуждой им пролетарской революции, ее философии, ее жесткой тактики и этики», хотя «в эпоху мирового строительства высоко просвещенная голова Гете, пожалуй, стала бы на сторону социальной революции, но не раньше»[385].

Пролетаризация автора «Фауста» (точнее, апроприация его творчества советскими идеологами) и одновременные поиски «красного Гете» становятся общим местом в критике рубежа 1920–1930-х годов. Лучше всего на эту роль подходил Горький, считавший себя в каком-то смысле учеником Гете. Возможно, что Сталин откликнулся в своей резолюции о «Девушке и Смерти» на дифирамб «Фаусту» (гетевскому и народному) из программной статьи Горького о том, как он «учился писать», вошедшей в 1931 году в сборник статей писателя о литературе и литературной технике:

«Фауст» Гете — один из превосходнейших продуктов художественного творчества, которое всегда «выдумка», вымысел или, вернее, «домысел» и — воплощение мысли в образ. «Фауста» я прочитал, когда мне было лет двадцать, а через некоторое время узнал, что лет за двести до немца Гете о Фаусте писал англичанин Кристофер Марлоу, что польский «лубочный» роман «Пан Твардовский» — тоже «Фауст», так же как роман француза Поля Мюссе «Искатель счастья»[386], и что основой всех книг о «Фаусте» служит средневековое народное сказание о человеке, который в жажде личного счастья и власти над тайнами природы, над людями продал душу свою черту. Сказание это выросло из наблюдений над жизнью и работой средневековых ученых «алхимиков», которые стремились делать золото, выработать эликсир бессмертия. Среди этих людей были честные мечтатели, «фанатики идеи», но были и шарлатаны, обманщики. Вот бесплодность усилий этих единиц достичь «высшей власти» и была осмеяна в истории приключений средневекового доктора Фауста, которому и сам черт не помог достичь всезнания, бессмертия.

А рядом с несчастной фигурой Фауста была создана фигура, тоже известная всем народам: в Италии это — Пульчинелло, в Англии — Понч, в Турции — Карапет, у нас — Петрушка. Это — непобедимый герой народной кукольной комедии, он побеждает всех и все: полицию, попов, даже черта и смерть, сам же остается бессмертен. В грубом и наивном образе этом трудовой народ воплотил сам себя и свою веру в то, что в конце концов именно он преодолеет все и всех[387].

У советского народа, по сталинской логике, должен быть свой Гёте, свой «Фауст» — и получше немецкого. Но даже в этом культуростроительном контексте комплимент «Девушке и Смерти» кажется, мягко говоря, преувеличенным[388]. Что же могло произвести столь сильное впечатление на Сталина и его свиту в горьковской сказке, прочитанной 11 октября 1931 года?

3.