О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий Страница 32

и последующие пять лет стали периодом расцвета шведской системы в России. Весной 1779 года брат короля, герцог Зюдерманландский передал верховное управление над всеми русскими ложами князю Г. П. Гагарину, под председательством которого в том же году состоялось торжественное открытие в Петербурге Великой Национальной Ложи по шведскому ритуалу. Реальным управлением шведскими ложами в России занимался учрежденный тогда же тайный Капитул Феникса, находившегося «в полной зависимости от Швеции»[292]. Последний, по своему уставу, «долженствовал содействовать союзу знатного дворянства двух соседних северных стран, объединяя именитейшие роды — русские и шведские — на основах каменщичества и в подчинении их одной воле»[293].

Разумеется, такая космополитическая (а на самом деле, шведоцентричная) организация вызывала серьезные опасения императрицы. Масонский прозелитизм Густава стал одной из главных причин ее охлаждения к своему мечтательному брату. Как образно заметила историк русского масонства Тира Соколовская, «сокровенные надежды главы шведского Великого Каменщичества, короля-чародея, обаятельного в обхождении, искусившегося в масонской пропаганде» не сбылись и «ему не удалось увлечь ум великой Екатерины фееричною грезою восстановления когда-то славного Ордена Храмовников»[294].

Между тем шведская рыцарская модель духовного Просвещения оказала глубокое влияние на ее романтического сына, «русского Дон Кихота» Павла (известная характеристика Наполеона Бонапарта), сблизившегося в то время с королем Густавом (по преданию, последний посвятил его в масоны во время своего пребывания в Петербурге)[295]. Как подчеркивает Вера Проскурина, «имидж коронованного масона ставился в образец Павлу и Никитой Паниным, и близким другом Павла масоном А. Б. Куракиным»[296], внучатым племянником и воспитанником графа Панина.

Тесные связи со Швецией наследника и видных вельмож государства (граф Панин и графы Апраксины и Шуваловы, князья Гагарины, Куракины и Долгорукие, князь Н. В. Репнин, графы А. С. Строганов и А. И. Мусин-Пушкин) настроили Екатерину резко против казавшейся ей сумасбродной шведской системы, ее руководителей и их русских почитателей. «Ея Величество, — писал петербургский полицмейстер Лопухин, — почла весьма непристойным столь тесный союз подданных своих с принцем крови шведской. И надлежит признаться, что она имела весьма справедливые причины беспокоиться о сем». В 1780 году Гагарин вынужден был покинуть Петербург и принять службу в Москве. В 1781 году главный эмиссар шведского масонства в России и ближайший друг царевича Павла Куракин был подвергнут опале и выслан из Петербурга. В ноябре 1782 году все тайные общества в России перешли под жесткий правительственный надзор.

Таким нам представляется идеологический контекст «шведских намеков» державинской «Фелицы», прочитанной Екатериной весной 1783 года.

Конечно, едва ли Державин знал все тонкости отношений между монархами и нюансы идеологической и внешне- и внутриполитической борьбы того времени, но соперничество между двумя северными «просветителями на тронах» было очевидно для современников, поэт был наблюдателен, имел своих «высоких» информантов-патронов, которые могли подсказать, что именно приятно было бы услышать императрице, и, как признала сама его героиня, хорошо ее понимал и чувствовал. Прочитав «Фелицу» в майской книжке «Собеседника любителей российского слова», Екатерина сказала Дашковой, проецируя маскарадную загадочность оды на самого ее автора: «кто бы так коротко мог знать меня и умел так приятно меня описать, что видишь, я какъ дура плачу»[297].

5.

Если наша гипотеза верна, то Державин в кульминационной строфе своей оды не только продолжает, как показывают в своих работах исследователи (Гуковский, Берков, Щеглов, Погосян, Альтшуллер), сравнивать свою «богоподобную царевну» с ее «грешными» вельможами и непросвещенными или недопросвещенными российскими властителями прошлого (Анна Иоанновна, Елизавета Петровна и, возможно, Петр III), но сополагает два «соседних» символа современного европейского абсолютистского Просвещения — (1) претенциозное, ложно-демократическое, напыщенно-театрализированное, рыцарско-сумасбродное, «мужское», воплощенное в «Дон Кихоте Севера» Густаве III, и (2) скромное, неаффектированное, основанное на снисходительной любви к детям-подданным, политическом прагматизме и здравомыслии «женское», нашедшее воплощение в российской царице[298]. Последнее в системе комплиментарных ценностей поэта, разумеется, истинное. Ода выходит, так сказать, на международную арену, екатерининское «царство нормальности» (удачное выражение Щеглова[299]), осторожно — легкими намеками — противопоставляется псевдорыцарскому «королевству иллюзий» и северный конкурент императрицы таким образом оказывается тихонько вышучен и прищучен.

Соблазнительно заметить, что на уровне культурных метафор шведскому «Дон Кишоту на троне» у Державина противостоит простая и жизнерадостная Фелица (от латинского слова «felicitas», «счастье») — своего рода облагороженная версия Дульсинеи (от испанского «dulce» — «сладкая», «приятная»). Как говорил о даме сердца своего хозяина разумный Санчо, «главное, она совсем не кривляка — вот что дорого, готова к любым услугам, со всеми посмеется и изо всего устроит веселье и потеху». Истинным — зд. искренним, ненапыщенным — рыцарем идеальной дамы является у Державина прямодушный русский поэт-Мурза[300], а шуточная отсылка к Дон Кихоту имплицитно вводит «Фелицу» в куртуазно-рыцарскую традицию — только на совсем иных идеологических и эстетических основаниях (восходящих, возможно, к горацианскому принципу «Omne tulit punclum, qui miscuit utile dulci» — «высшей достоин хвалы тот, кто приятное свяжет с полезным»). Примечательно, что Щеглов в своем остроумном и глубоком анализе игровой риторики «Фелицы» сравнивает последнюю со «Стихами о Прекрасной Даме» Александра Блока «с их мистической таинственностью, облекающей фигуру и местонахождение реальной по существу женщины с конкретным адресом». Только державинская «дама сердца» (мать на троне) как раз очень далека — принципиально далека — от какого-либо рыцарского мистицизма и символистско-романтической экзежерации.

6.

В заключение обратим внимание на историко-политическую «перспективу» державинской оды. В начале 1780-х годов отношения шведского короля и Екатерины были внешне вполне дружественные, но иностранные дипломаты уже тогда заметили, что «императрица обходится с Густавом „индифферентно и с ноткой превосходства“» (говоря по-простому, она считала, что он был без царя в голове). Более того, посланник императрицы своим поведением дал тщеславному королю понять, что в России его считают «человеком незначительным, никчемным». В 1783 году Екатерина позволила себе пошутить над комической оплошностью короля-рыцаря, вознамерившегося играть роль самого Александра Македонского, — накануне их встречи во Фридрихсгаме он упал с лошади и сломал левую руку. Посмеивалась она и над характерным для Густава самолюбованием. Разумеется, эти насмешки над королем коррелировали с переменами в его внешней политике, постепенно приобретавшей антироссийские очертания. В письме к Густаву, написанном летом 1783 года (уже после публикации оды), Екатерина прямо указывает на тревожащие ее «фантастические» слухи:

Говорят, что вы намерены напасть на Финляндию и идти прямо к Петербургу, по всей вероятности, чтобы здесь поужинать. Я, впрочем, не обращаю внимания на такую болтовню, в которой выражается лишь игра фантазии.

В новых исторических обстоятельствах середины 1780-х годов изменился и смысл антигуставовской, как мы предположили, строфы Державина, «профетически» попавшей в «надменного соседа», задумавшего пересмотреть итоги Северной войны и закрыть российское «окно в Европу», прорубленное Петром при другом шведском Дон Кихоте.

Как уже говорилось, в начале Русско-шведской войны Екатерина подхватила державинское шутливое сравнение короля с испанским идальго и использовала его в своей остросатирической опере о комичном