Гамлет или Гекуба. Вторжение времени в игру - Карл Шмитт Страница 21

не упустить самые главные. Чаще всего Zeit – это просто время как единица измерения и то, чего всегда не хватает, то, что рано или поздно выставляет счет и требует незамедлительных действий. В этом смысле вторжение времени связано с тем, что как герои самой трагедии «Гамлет», так и их исторические прототипы слишком долго отсрочивали важные решения и в результате оказались в плачевном положении. Также речь может идти о поре, периоде или эпохе – тогда совершенно определенное, конкретное время выходит на сцену и расставляет акценты по своему собственному усмотрению, не обращая внимания на замысел драматурга и на все старания труппы. В этом смысле оно приближается к историческому времени, которое встраивает события в единый большой нарратив. Но нужно быть осторожнее: не стоит преписывать Шмитту интуицию в духе историзма, тем более что сам он явным образом открещивается от этого, подводя итог своему исследованию.

Следующее слово из названия – Spiel. Здесь, казалось бы, думать не о чем, игра – она и есть игра. Но, как русская игра и как английское слово play, немецкое Spiel обладает множеством значений. Отчасти Шмитт сам проясняет это в разделе Spiel und Tragik, игра и трагизм. Однако у Spiel в контексте театра может быть и вполне конкретное значение – пьеса, игра в спектакле. Поэтому я бы рекомендовал при чтении не ограничиваться лишь игрой в узком театральном смысле, но по возможности держать в уме всё множество игр, распространенных во всех сферах жизни, включая политику. Вторжение времени в пьесу – центральный сюжет повествования, но за ним открывается глубокое размышление о природе игры в самом общем смысле этого слова. Отдельного внимания заслуживает Schauplatz – сцена, но также и место действия, место происшествия. Учитывая мрачный флёр этой истории о предательстве и мщении, не будем забывать, что сцена, помост, на котором разворачиваются действия – нет, не только спектакля, но всей политики той эпохи, – это в том числе место политического действия, место чрезвычайного происшествия или место преступления, а порой всё перечисленное сразу.

Далее следует вкратце перечислить все слова, имеющие отношение к театру: Stück (пьеса), Spiel (игра), Theaterstück (театральная пьеса), Schauspiel (спектакль), Bühnenspiel (сценическая игра – игра на сцене), Drama (драма), Tragödie (трагедия), Tragik (трагизм), Tragische (трагическое), Trauerspiel (пьеса скорби). Многие из этих слов часто используются как синонимы, что поначалу очень сильно осложняло перевод. Но если переводить синонимы синонимами, можно создать ненужную путаницу и упустить что-то важное. Поэтому было решено закрепить за каждым из них по одному соответствующему слову в русском языке. Если читатель видит в тексте нарочитое повторение одного и того же слова там, где, как кажется, можно было бы разнообразить палитру, – это жертва художественностью в пользу буквализма и точности, оправданная догадками по поводу принципиальности выбора слов и смысла, скрытого в различии.

Наконец, нужно сказать пару слов о том, что же, собственно, происходит с фигурой, характером и типажом мстителя – Abbiegung или отклонение в настоящем переводе. Это то, что превращает типового мстителя в Гамлета – то есть в неправильного, не функционирующего должным, ожидаемым образом персонажа истории о мщении. Можно сказать, что он уклоняется – от своей роли, от задачи отмщения. Или отклоняется от нормального сценария, от предписанного образа действий. При этом корень немецкого слова указывает на изгиб: нечто изогнуло, искривило, деформировало фигуру таким образом, что она изменила свою суть. Можно было бы также сказать об извороте – в смысле неестественного изменения направления или в значении всё того же уклонения, трюка с подменой. При этом по своему самому распространенному, буквальному смыслу данное слово означает поворот или развилку: изменение направления, ответвление от главной дороги. Таким образом, хотелось бы выделить два значения: механической процедуры изменения физической формы и перемены направления движения. Фигура и типаж мстителя подверглись деформации, что привело к их неправильному функционированию внутри пьесы о мести, а сюжет повернул в неожиданном направлении, сойдя со столбовой дороги Rache-Drama. Как компромиссный вариант было предложено отклонение с акцентированием двойственного значения: отклонения формы (изгиб) и отклонения движения (поворот).

И последнее по счету, но крайне важное словечко, характеризующее Гамлета, – Täter. Мы переводим его как осуществляющий деяние, опираясь на корень Tat – действие, деяние. Однако Täter – слово с криминальным подтекстом: если деяние, то не какое угодно, а именно преступное, часто сопряженное с насилием, причинением смерти. Täter – это виновник, исполнитель преступления, убийца. Почему бы, в таком случае, не перевести это как убийца Гамлет или Гамлет-преступник или как-то еще в таком духе? Гамлет ведь и вправду убивает, и много: самолично или чужими руками, или провоцируя самоубийство. Так почему же это слово заслуживает отдельного, особого внимания? Всё дело в том, какую языковую игру затевает Шмитт: он говорит о Гамлете-Täter’е буквально в том же предложении, где ставится вопрос о Tathandlung драмы. И мы переводим это как основополагающее деяние драмы, подчеркивая общий для обоих слов корень Tat. О чем тут речь? Tathandlung – центральное понятие наукоучения Фихте. Его часто переводят как дело-действие, действование… Tathandlung – это акт полагания Я себя самого, безусловная, фундаментальная активность абсолютного субъекта. В этом акте самополагания субъект и объект познания совпадают, также совпадают теоретическая и практическая способности, устанавливаются первичные базовые отношения Я и сущего. Говоря коротко, это деяние, лежащее в основании как процесса познания, так и бытия познающего субъекта. Теперь, если читателю хватит смелости и воображения, пусть попробует представить себе Гамлета как абсолютного субъекта, полагающего фундаментальные основы и принципы не только трансцендентальной философии, но и современной философии вообще. При этом Гамлет не перестает быть убийцей, но подспудно закладывает фундамент так называемого гамлетовского мифа – лабиринт проблем, вопросов и смыслов, в котором блуждает современный рефлексирующий индивид. Шмитт просто оставляет нас с этим, не стремясь как-то смягчить или хотя бы прояснить суть сказанного. Воспринимая всё это всерьез, мы можем попытаться отстоять философские и мировоззренческие основы современности – той современности, которой мы столь многим обязаны! Однако Шмитт-юрист настаивает: виновность была доказана, факт преступления налицо. С этим придется смириться и как-то жить дальше, зная, что основополагающий миф современности – преступный, насильственный, но оттого не менее глубокий, в том числе психологически, и уж точно не менее интеллектуальный. Но и это еще не всё. За перечнем гамлетовских преступлений важно не забыть про самое главное, лежащее в основании всех остальных, – нерешительность.

Быть может, по прочтении этой брошюры кто-то ненароком поймает себя на мысли, что в силу многочисленных очевидных изъянов гамлетовский миф