Нерон. Безумие и реальность - Александр Бэтц Страница 99

Тацит пишет, что суд над Тразеей и другими обвиняемыми наряду с присутствием огромного количества преторианцев произвел неизгладимое впечатление на сенаторов. Совершенно новое чувство страха наполнило сердца[1381]. Возможно, так оно и было, и это понятно, но из этого не следует, что все аристократы смирились и, словно парализованные, с тех пор вели свою повседневную жизнь на ощупь. Были и те, кто ладил с Нероном, даже извлекал выгоду из его действий и считал Тразею скорее мятежником, чем мучеником[1382]. Однако разрыв между сенатом и императором, несомненно, значительно углубился в результате мер, принятых в 65 и 66 годах.

Император дал, император взял

У античных авторов нет никаких сомнений в том, что жестокие действия Нерона против аристократии были в значительной степени обусловлены его алчностью. Тацит напрямую выкладывает политические обоснования, однако между строк становится ясно, что Нерон стремился к обвинительным приговорам прежде всего с целью личного обогащения за счет конфискации имущества[1383]. Ярко выраженные признаки алчности, avaritia, присущи биографии каждого тирана, поэтому Светоний приписывает эту черту и Нерону[1384]. Без каких-либо временных рамок и, как правило, без указания конкретных пострадавших, Кассий Дион утверждает, что Нерон воровал как ворон[1385].

Несмотря на такое единодушие, это обвинение трудно доказать. Литературная традиция вполне может основывать свой образ печально известного грабителя на троне на финансовых трудностях Нерона, которые начались в сравнительно поздний период его правления и имели мало общего с его характером. Безусловно, военные кампании в Британии и на востоке из-за Армении стоили очень дорого[1386]. Действительно остро встал финансовый вопрос после пожара 64 года, поскольку реконструкция столицы, о которой Нерон имел весьма четкие представления, поглотила огромные суммы, и их нужно было как-то, где-то и через кого-то найти.

Первыми активизировались мастера монетного двора Нерона. Начиная с 64 года, находившиеся в обращении золотые монеты (aurei) изымались и переплавлялись, после чего монетные дворы Рима покинули более легкие экземпляры. Это был простой, но эффективный шаг: теперь из того же количества золота получалось изготовить больше ауреев – 22 монеты вместо 21, разница составляла примерно 5 %. То же самое было и с серебряными монетами. Хотя здесь ничего не переплавлялось, но динарии, выпускавшиеся с 64 года, были примерно на 6 % легче обычных, поскольку содержали меньше серебра[1387].

Возросшее налоговое бремя, существенное для всей империи, принесло дополнительные доходы[1388]. Часть доходов поступала в казну Нерона, fiscus, но только та, что взималась в качестве податей в императорских провинциях. С другой стороны, из сенатских провинций деньги поступали в государственную казну, aerarium. А средства из обеих касс можно было использовать на благоустройство и расширение Города, на ремонт разрушенных дорог, акведуков или общественных туалетов. Поэтому рассматривать налоги, возросшие после пожара, как способ обогащения или даже грабежа, справедливо только отчасти.

Однако нет никаких сомнений в том, что Нерон вел чрезвычайно расточительный образ жизни, и именно это в наибольшей степени сформировало образ алчного императора. В 68 году мятежник Гай Юлий Виндекс в Галлии (о нем еще пойдет речь) смог использовать огромные налоговые сборы в качестве повода для восстания – оно было направлено против Нерона, а не против Рима[1389]. В греческих провинциях блюстители культуры жаловались на посланцев Нерона, которые забирали статуи и сокровища из храмов, чтобы привезти золото на запад или украсить Domus Aurea. Говорят, что только из самого прославленного среди всех оракулов древности, Дельф, буквально заваленных произведениями искусства, Нерон привез в Рим 500 статуй[1390]. Он также воспользовался щедростью Афин, Олимпии, Феспий в Средней Греции и Пергама[1391]. Филэллинизм в такой форме не был нужен никому, и, похоже, эта форма давно уже устарела. Действия Нерона сильно напоминали первые контакты Рима с греческим миром во II веке до н. э., когда правители республики, тоже не спрашивая, везли с востока все, что хотели. Позже Плиний Старший осудил разграбление греческих сокровищ Нероном и в том же предложении похвалил их размещение в новом архитектурном ансамбле Рима времен Флавиев, Templum Pacis, созданном Веспасианом. Очевидно, что в моральном отношении тот был ненамного выше Нерона – он мог бы последовать примеру Августа, который вернул в храмы провинции Азии сокровища, украденные Марком Антонием[1392].

Самый яркий эпизод, посвященный нужде и жадности Нерона, передан Тацитом[1393]. Очевидно, его единственная цель – изобразить Нерона полным идиотом. Человек из Карфагена по имени Басс был допущен к императору и рассказал о сновидении, в котором он увидел сокровища карфагенской царицы Дидоны в подземной пещере на территории его поместья (Дидона известна по «Энеиде»: Эней покинул ее, потому что должен был основать Рим, и разбил ей сердце). Нерон якобы принял его слова за чистую монету и немедленно отправил экспедицию в Северную Африку. Весь Рим пребывал в жутком волнении и предвкушении, но больше всех переживал сам Нерон: его манила перспектива пересмотра государственного бюджета! Охваченный эйфорией, он начал щедро раздавать и тратить средства, надеясь, что вскоре пополнит свои сундуки. Тем временем люди Нерона по камушкам разобрали постройки Басса в Северной Африке, но клад так и не нашли. Басс был искренне удивлен этим, потому что сны никогда ему не лгали. Он покончил с собой, а Нерон остался опозоренным – и усугубил свое скверное финансовое положение. Что касается невероятных подробностей, то Тацит в этой истории превосходит даже Светония, который тоже ее излагает, но гораздо короче[1394]. Однако, с точки зрения древних, вера Нерона в сновидения, которая кажется современным читателям особенно странной, сама по себе насмешек не вызывает. За исключением нескольких скептиков, таких как Цицерон, все люди считали, что сны несут в себе какой-то смысл[1395]. В истории Басса проблема заключалась не столько в сновидениях, сколько в жадном стремлении Нерона к деньгам.

Непосредственно после эпизода с сокровищами Дидоны Тацит сообщает в «Анналах» о Нерониях 65 года, которые уже описаны выше. Разумеется, Тацит не случайно вслед за историей, в которой Нерон выставляет себя дураком в поисках золота, приводит историю, в которой Нерон выставил себя дураком на сцене[1396]. Здесь Светоний также вносит свой вклад, что наверняка вызвало ужас у читателей из аристократической среды. Светоний сообщает, что Нерон подумывал о том, чтобы стать настоящим кифаредом, то есть даже выступать за деньги[1397]. Здесь мотив императорского безденежья связан с худшим проявлением сценического искусства: платным и профессиональным.

Все представления Нерона почти автоматически привели античную традицию к выводу, что судебные процессы 65 и 66 годов наверняка были мотивированы жадностью к деньгам. Это вполне соответствовало