Давайте помолимся! (сборник) - Аяз Мирсаидович Гилязов Страница 96

вовремя не ответил?.. Да, после выхода «Трёх аршинов земли» для меня начался период мелких критических щипков. На фоне вялотекущей пресной беззубой массы татарской литературы это произведение какой-то стороной задело некоторые вздорные головы, поэтому они, потеряв терпение, выпустили в мою сторону немалое количество критических слов. Нет, я не хочу жаловаться, мстить кому-то, упаси бог, даже после случайно оброненных слов у одного ваятеля исторических романов сорок сучков отсохло! Жалею лишь об одном, после обрушившегося на меня вала критики, как после ненужного при сборе урожая дождя, я, кажется, засомневался в себе! Свернул со своей дороги и чуть было не пошёл путём, на который мне указывали критики. Иначе разве написал бы я такое беззубое, пресное, пустое произведение, как «Жемчужина Зая»?! И эти… эти!.. ну те, те самые! зная, что «Жемчужина» треснутая… хвалили! «Аяз встал на правильный путь, это мы его поставили!» – гордо били они себя в грудь. Да и я, хорош гусь, увязался, изображая из себя безмерно счастливого, за этими умниками, за безрогими козлами, согласно кивая головой, аж борода, которой у меня отродясь не было, затряслась: «Да, да!» Сейчас-то понимаю, что критика не может благоприятно воздействовать на литературу, нет и никогда не будет такого. Вступающая на писательскую стезю молодёжь должна как можно раньше понять и как можно дольше помнить об этом. Пишется вам, ну и пишите. Рустем Сульти135 пишет, Ркаил пишет, и всё, что они напишут, будет на дарованном Всевышним уровне их таланта.

Смоленск, Смоленск!..

В этом городе должен жить мой близкий друг Сергей Сергеевич Козлов-Куманский, с которым мы познакомились в Актасе. На улице Лавочкина… О его смерти я тогда ещё не знал. Почему-то мне казалось, что все тюремные товарищи должны быть живы. В душе я даже потихоньку вынашивал идею, мол, справлю шестидесятилетие и при первом же удобном случае приглашу кого-нибудь из них в гости. Осенью девяносто первого года в милом моему сердцу Переделкино я встретил одного писателя из Смоленска, неряшливый, хвастливый, он готов был захихикать даже при виде обыкновенной расщелины в древесном стволе. Спросил его. Он неожиданно посерьёзнел: «Козлов-Куманский?.. Он же давным-давно умер! Лет семь-восемь прошло, наверное. Как-то не заладились у него дела. Собирался в Союз писателей вступать, чего-то не хватило, что-то недоделал, видимо… Тихо, без шума отошёл он».

Значит, умер. Эту новость я услышал в столовой, во время сытной, вкусной трапезы, когда кончиком спички беззаботно ковырялся в зубах. Забыв, где нахожусь, заплакал…

Через приезжающих из Германии немцев пытался разыскивать Хайнца Бёма, но никаких известий не получил, думаю, что не нашли его. Немцы обязательные люди. Венгерского писателя Даби Иштвана я попросил разыскать лагерного приятеля, художника Арпада Галгоци. Ответа не получил. Почему же я не протянул руку Сергею Сергеевичу, когда он был жив? Адрес-то его был у меня перед глазами?!

Остаётся только удивляться. Иногда вот так возвращаешься, спустя долгий промежуток времени, к совершённым деяниям и с удивлением смотришь на собственную глупость, беспечность-беззаботность, мелочность. Раз уж упомянул, то выскажу несколько слов уважения в адрес Арпада Галгоци. Видным был этот венгерский парень: по-девичьи тонкий в талии, по-мужски высокий и крепкий, изящный, как и положено людям искусства, большеглазый и очень красивый. Он был художником зоны. Сколько жён, детей и матерей за тысячи километров плакали, наверное, над нарисованными им портретами близких людей!.. Именно там, на зоне, я понял, каким бывает «фотогеничное» лицо. Некоторых Арпад рисует «точь-в-точь», а кто-то его карандашу не поддаётся.

Арпад тоже пропал. А может, в пятьдесят шестом, когда ненасытные советские войска вошли в венгерскую столицу, город Будапешт, этот парень с поэтической душой, на своей шкуре познавший истинную суть советского режима, власти большевиков, с голыми руками вышел против окровавленных, мчащихся с рёвом и лязгом советских танков? Гордым был венгр Галгоци…

Это было время, когда я по двенадцать часов надрывался в карьере. В глазах темно от такой работы, тут не то что новых знакомых искать, от старых не знаешь, как избавиться. Усталый и раздражённый, поливая весь мир вагонами проклятий, рушу глиняные пласты. Руки нестерпимо ноют, рёбра с треском трутся друг о друга. В сердце щемящие боли от изнеможения. Карьер завалило снегом, крыша того и гляди обвалится, провисла, давит на грудь. Воздуха не хватает. От грохота отбойных молотков заложены уши. Кто-то подошёл ко мне и поздоровался, лишь со второго-третьего обращения краем глаза замечаю подошедшего. В очках, нос сплющенный, брови, словно хотят спрятаться друг от друга, разлетелись в край лица… Одет в редкий для нашей зоны тёмно-зелёный бушлат. Можно было предположить, что он хочет спросить дорогу, но в зоне-то не заблудишься. Что нужно этому человеку?.. Слух вроде бы, наконец-то, вернулся, я смог понять его вопрос. «Вы, говорят, военный журналист. Это правда?» Да, кажется, пускал я такой слух о себе, почему бы и нет? На зоне чего только про себя не зальют, лишь бы похвастаться. Из месяца в месяц, из года в год поднимаешь свой авторитет, невидимые звёзды добавляешь на погоны. От приветливого, дружеского взгляда из-под очков мне стало стыдно. Вдобавок ещё и покраснел, кажется, «нет, врут всё!» – ответил я и прервал работу. Присев на только что вывороченный мной ком глины, мы закурили.

Ревякин не любит, когда в карьер заходят посторонние арестанты, если встретит такого, голодным стервятником накидывается: клюёт-заклёвывает, пинками выгоняет. В лютые морозы, в бураны бригада хромых-слепых инвалидов-арестантов, выполняющая всякие мелкие задания, не в силах больше мёрзнуть заходит в тепло, греются или возле недавно опустошённой от кирпичей печи Гофмана, или в близлежащих карьерах. Сергей Сергеевич один из них. Увлёкшись разговором, мы, как на грех, совсем забыли, в чьих владениях находимся, опомнившись, замечаем, что Ревякин уже мчится в нашу сторону со скоростью курьерского поезда, нагоняя ветер, раструбы его галифе с синим кантом развеваются, изо рта вырывается огонь. Мы оба встали, я испугался, быстро взял в руки молоток. Сергей Сергеевич, прошедший Колыму, множество других зон в краю собачьих упряжек политический заключённый, не испугался, не обмяк, прокашлявшись, обратился к Ревякину: «Имярек Имярекович! Я из такой-то бригады. Услышал, что вы прекрасный мастер, хороший человек, и надумал перейти к вам в бригаду. Именно о вас я и расспрашивал этого парня. Он тоже вас хвалит, говорит, что если бы все руководители в стране были такими, как вы, то мы бы давным-давно уже вошли в коммунизм. Если смогу уговорить нарядчика, если бригадир не будет против, хочу уже завтра выйти на работу в карьер!» То ли