Андре Агасси - Откровенно. Автобиография Страница 94

— Я должен сообщить вам, — заявляет мой собеседник, — что вы не прошли стандартный тест АТП на наркотики. В предоставленном вами образце мочи обнаружены следовые количества кристаллического метилена.

Я падаю в кресло в зале выдачи багажа, сдергиваю с плеча рюкзак и роняю его на пол.

— Мистер Агасси?

— Да, я слушаю. И что теперь?

— Существует стандартная процедура. Вам следует написать письмо в Ассоциацию, в котором вы признаете свою вину или заявите о своей невиновности.

— Гм.

— Вы знали, что существует вероятность обнаружения наркотика в ваших анализах?

— Да. Да, я знал об этом.

— В этом случае в письме вы должны объяснить, как это получилось.

— И что потом?

— Потом ваше письмо будет рассмотрено на комиссии.

— И?..

— Если вы сознательно употребляли наркотики, то есть, если вас признают виновным в этом, вы будете подвергнуты дисциплинарному наказанию.

— Какому именно?

Мой собеседник напоминает, что в теннисе существует три вида проступков, связанных с употреблением химических веществ. Самый серьезный проступок — употребление допинга, это влечет за собой дисквалификацию на два года. Однако, добавляет он, кристаллический метилен явно принадлежит к другой группе — наркотикам, которые употребляют ради удовольствия, к так называемым веществам, изменяющим сознание.

— И что мне за это грозит? — спрашиваю я.

— Дисквалификация на три месяца.

— Что сделать, когда я напишу письмо?

— Я сообщу вам, по какому адресу его направить. Вам есть на чем записать?

Нашариваю в рюкзаке ноутбук. Собеседник сообщает мне точный адрес и индекс, я все тщательно записываю, ошарашенный новостью, но вовсе не собираясь писать письмо.

Доктор произносит еще несколько слов, которые проплывают мимо моего сознания. Поблагодарив его, вешаю трубку. С трудом выбравшись из аэропорта, подзываю такси. Сидя на заднем сиденье, невидяще глядя в грязное окно, произношу в затылок водителю:

— Так много придется менять…

Я еду прямиком в пустой особняк Брук. К счастью, она в Лос-Анджелесе: я никогда не умел скрывать от нее эмоции, пришлось бы сообщить ей все сразу, а сейчас это ни к чему. Падаю на постель и отключаюсь. Проснувшись через час, первым делом думаю, что мне приснился кошмар. Однако через несколько минут осознаю: все это было на самом деле. Телефонный звонок, врач и метамфетамин — реальность.

Мое имя, моя карьера — теперь все это стоит на кону, брошено на игровой стол, за которым никто никогда не выигрывал. Все, чего я достиг, ради чего работал, скоро может обратиться в ничто. Мое недовольство теннисом всегда отчасти было связано с представлением об этой игре как о чем-то бессмысленном. Что ж, теперь все, чего я достиг, и вправду обессмыслится.

И поделом!

Лежу без сна до рассвета, соображая, что делать, к кому обратиться. Пытаюсь представить, каково это — быть публично опозоренным, и не из-за одежды или плохой игры, не из-за рекламного слогана, который кто-то навесил мне на шею, а исключительно из-за собственной глупости. Я стану изгоем. Вечным предупреждением.

Мне плохо, однако следующие несколько дней не поддаюсь панике. Только не сейчас, когда со всех сторон меня обступают другие, куда более серьезные горести, когда страдают многие из тех, кого я люблю.

Врачи собираются вновь оперировать шею маленькой Касси. Теперь очевидно, что первая операция была проведена неудачно. Я организую для нее перелет в Лос-Анджелес, где ей обеспечат лучший уход, однако все то время, что девочка восстанавливается после операции, она вынуждена неподвижно лежать на спине, не покидая больничной кровати, и очень страдает. Не в силах повернуть головы, Касси жалуется, что кожа у нее как будто пылает. Кроме того, у нее в комнате очень жарко, а Касси, как и ее отец, не переносит жары. Я целую девочку в щеку, шепчу ей:

— Не плачь. Мы справимся.

Смотрю на Джила, который, кажется, усыхает на глазах.

В ближайшем магазине покупаю самый мощный кондиционер, и мы с Джилом устанавливаем его в окне палаты, где лежит Касси. Я ставлю переключатель на максимальную мощность и нажимаю кнопку «Старт». Мы с Джилом хлопаем в ладоши, Касси улыбается, когда поток холодного воздуха сдувает челку с ее милого круглого личика.

Следующий мой визит — в магазин игрушек, в секцию, где продают приспособления для плавания. Покупаю резиновую надувную трубу, аккуратно подкладываю ее под Касси, уложив голову по центру, а затем осторожно надуваю. Голова девочки медленно приподнимается, шея при этом остается неподвижной. Взгляд, полный облегчения, радости, благодарности освещает ее лицо, и в этой мужественной маленькой девочке я вижу то, что так давно искал: улыбка, с которой она принимает страдания, моя помощь в облегчении ее участи — именно в этом и кроется первопричина всего. Сколько раз я мог уже понять это! Именно для этого мы здесь — чтобы бороться с болью и, по возможности, облегчать страдания других. Так просто. И так трудно это понять.

Джил смотрит на нас с Касси, и у него на щеках блестят слезы.

Позднее, когда Касси уснула, а Джил клюет носом, устроившись в углу палаты, я сижу на стуле с жесткой спинкой и, раскрыв на коленях блокнот, пишу письмо в Ассоциацию. Письмо это — сплошная ложь, кое-где перемежающаяся крупицами правды.

Я признаюсь, что в моем организме были наркотики, однако заявляю, что никогда сознательно не принимал их. Я пишу, что Слим, мой администратор, которого я уже уволил, — известный торговец наркотиками; он периодически подмешивал себе метамфетамин в содовую (и это правда). Потом перехожу к главной порции лжи: заявляю, что не так давно по ошибке отпил из его стакана воду с наркотиками и таким образом, не желая того, принял дозу. Я утверждаю, что почувствовал все симптомы опьянения, однако надеялся, что наркотики быстро выйдут из моего организма, чего, к несчастью, не случилось.

Я прошу о понимании и снисхождении, торопливо дописывая концовку: «… Искренне и с уважением».

Сижу с письмом в руках и смотрю на лицо Касси. Конечно, мне стыдно. Я всегда предпочитал говорить правду. Вру я, как правило, неосознанно или самому себе. Но я будто вижу, какими глазами посмотрит на меня Касси, узнав, что дядя Андре — наркоман, отлученный за это на три месяца от игры в теннис, затем представляю себе миллионы лиц, глядящих на меня с тем же выражением, — и не могу придумать, что мне поможет, кроме лжи.

Обещаю себе, что эта ложь станет последней. Я отправлю письмо и этим ограничусь. Пусть остальным занимаются мои юристы. Не буду выступать перед комиссией, где мне придется лгать людям в лицо. Я не буду лгать об этой истории публично. Сейчас отошлю письмо, после чего положусь на судьбу и людей в дорогих костюмах. Если они смогут решить проблему тихо, без шума — прекрасно. Если нет, я смирюсь с тем, что меня ждет.