Савонарола - Евгений Викторович Старшов Страница 89

многих причин иконоборчества являлось то, что византийские христиане почитали скорее не тех, кто был изображен на иконах, но сами иконы: соскабливали с них краску в потиры для причастия, делали иконы восприемниками детей при крещении и т. п., что красочно описал василевс Михаил II в послании к императору Лодовику. Дамаскин в «Третьем слове в защиту иконопочитания» ссылался на авторитет Василия Великого, епископа Кесарии Каппадокийской, жившего в IV веке (что вполне объяснимо, ибо ранее иконописания просто не существовало, несмотря на многочисленные байки о «первом иконописце» святом апостоле Луке и его «произведениях»): иконопочитатели совершают «поклонение не материи, но чрез них (иконы. – Е. С.) тем, которые на них изображены, ибо честь, воздаваемая образу, переходит к первообразу, как говорит божественный Василий»[357]. А когда в 599 году епископ Марселя Серенус уничтожил все иконы в храмах под тем предлогом, что им воздаются неподобающие почести, римский папа Григорий I отметил Серенуса за ревность, но осудил само уничтожение икон, подчеркнув, что они суть чтение для безграмотных. Папа так наставлял его: «Изображения поставляются в церкви для того, чтобы и неграмотные, по крайней мере смотря на стены, узнавали о том, о чем они не могут читать в книгах. Ты должен был поэтому и иконы оставить в церковном употреблении, и народу воспретить воздавать им божеское поклонение, чтобы и неграмотные могли научиться священной истории и народ не грешил, воздавая изображениям божеское поклонение». Ту же мысль о священных изображениях как «книгах для безграмотных» изложил и Иоанн Дамаскин в «Первом слове в защиту иконопочитания»: «В деле, касающемся изображений, должно отыскивать как истину, так и цель тех, кто их устраивает. И если она – истинна и права и если изображения делают для славы Божией и Его святых, и для соревнования добродетели, и избежания порока, и спасения душ, то должно принимать их с радостью и почитать как образы, и подражания, и подобия, и книги для неграмотных, и поклоняться, и целовать, и приветствовать глазами, и устами, и сердцем, как подобие воплотившегося Бога, или Его Матери, или святых, соучастников страданий и славы Христа, и победителей, и истребителей диавола, и демонов, и заблуждений их»[358]. У Дамаскина много подобных мест в разных произведениях, здесь нет ни смысла, ни задачи воспроизводить все. Главное, точно обозначен древний теоретик (конец VII – первая половина VIII века), чьими плодами пользовался Савонарола в деле отстаивания священных изображений. Кстати, именно Дамаскин в «Первом слове…» провел четкую грань между поклонением твари (к примеру, почитанием святых, василевса, тех же икон, мощей и т. п., что обозначается греческим словом «проскинисис») и Творцу (именно поклонение Ему как Богу, что единственное и обозначается употребленным Савонаролой греческим термином, перешедшим и в латынь, «латрия»). К сожалению, в русском языке средств отображения этой четкой грани нет, то и другое передается через слово «поклонение». Позже фра Джироламо вернется к этой теме и уточнит, что христиане почитают святых и ангелов не как богов (по своей сущности), а как друзей Бога, чтя Его в них. Здесь он, по сути, чуть не дословно воспроизводит Дамаскина, который в «Первом слове…» не только структурировано излагает роды поклонения, но и употребляет ту же фразу о «друзьях Бога»: «Во-первых, поклонение служебное, которое приносим единому по природе поклоняемому Богу. Затем поклонение, приносимое ради по природе поклоняемого Бога Его друзьям и слугам, подобно тому как Иисус Навин и Даниил поклонились ангелу: или местам Божиим, как говорит Давид: “Поклонимся на место, идеже стоясте нозе Его” (Пс. 131:7. – Примеч. перев.); или вещам, посвященным Ему, подобно тому, как весь Израиль поклонялся скинии…; или начальникам от Него поставленным… Знаю и взаимное поклонение из почтения… Итак, или всякое поклонение уничтожь, или прими всякое с надлежащим основанием и характером»[359].

После этого Савонарола вдохновенно аллегорически живописует словом некую духовную Церковь. Вообще подобного рода лирико-возвышенные отступления весьма редки в его трактате, служащем своеобразным кратким богословским ликбезом. Первое исключение – описание триумфальной колесницы Христа в сопровождении святых, ангелов, философов, орудий страстей и т. п., которое мы опустили (приведено в кн. 1, гл. 2). А вот второе – как образец иного рода его прозы, нежели мы обычно приводили: «Как мы познаем невидимые вещи посредством видимых, мы строим и освящаем материальные храмы, символизируя, таким образом, Церковь духовную, и сподобляемся, при виде земных вещей, возвысить свой разум к созерцанию Божественных тайн. Камни церкви означают христиан, объединенных в Вере, а известь, скрепляющая их, есть любовь, соединяющая сердца верных. Камень, [служащий основанием] фундамента – Христос, а камни, окружающие его, представляют Пророков и Апостолов. Высокие стены символизируют величественность созерцательной жизни, крыша – [преисполненную] действием жизнь, предоставленную бурям искушения. Духовный храм отличается от земного строения тем, что фундамент его – на небесах. Под длиной церкви мы понимаем постоянство любви Христовой; под ее высотой – разницу в заслугах ее членов; под ее шириной – количество верных по всему миру. Святилище[360] напоминает нам о девственницах Христовых, а нефы – о живущих в брачном состоянии; ибо как святилище более узко и свято, нежели нефы, девство более свято и редко, нежели узы брака. Кладбище перед храмом напоминает нам о ложных христианах, умерших во грехе. Алтарь представляет Христа, на котором мы приносим наши жертвы, говоря в конце каждой молитвы “Через нашего Господа Иисуса Христа”. Колокольня символизирует Святое Писание, посредством которого (если мы основываемся на нем) мы будем способны распознавать ловушки наших врагов и бороться с ними. Колокола – это проповедники, созывающие вместе Церковь воинствующую и Церковь торжествующую[361]. В виде окон мы можем представить Святых Учителей[362], изливающих свет своего учения в Церковь. Из белизны внутренних стен мы узнаем о чистоте сердца и внешнем убранстве. Двенадцать свечей, горящих перед крестами освящения[363], представляют двенадцать Апостолов, которые просветили мир, проповедуя по нему Крест Христов. Двери означают Таинства, посредством которых, особенно же Крещения, мы вступаем в Церковь. Светильники символизируют продолжающееся освещение (именно освещение, illumination. – Е. С.) Святого Духа. Святая вода может напомнить нам о слезах кающихся. Наконец, священные облачения и сосуды, псалмы, гимны и весь порядок церемоний представляют Божественные тайны, которые мы не можем растолковать за недостатком времени» (кн. 3, гл. 18)[364].

Критика языческой философии, представленная во второй главе четвертой части трактата, малопримечательна и заключается в порицании мудрецов, что не знали они истинного конца человеческой жизни и превратно толковали о душе, ее происхождении и свойствах. Стоит лишь отметить беглое упоминание уважаемого Платона, осторожнейшее обращение с любимым Аристотелем и критику