Хамфри Карпентер - Джон Р. Р. Толкин. Биография Страница 82

Во многих отношениях старость очень угнетала Толкина, и в то же время она выявила некоторые из лучших его черт. Его огорчало сознание того, что силы тают, в 1965 году он писал: «Работать становится трудно: начинаю стареть, жар затухает». Иногда это повергало его в отчаяние, и потому в последние годы Толкин был особенно подвержен приступам пессимизма, свойственным ему с юных лет; одного только факта выхода на пенсию и отрешения отдел было достаточно, чтобы пробудить эту сторону его натуры. Однако и противоположная сторона его личности, любовь к веселью и хорошей компании, брала свое, более того — усиливалась, уравновешивая растущую мрачность. Старость даже облагообразила его: угловатое, вытянутое, худое лицо смягчили складки морщин, под ярким жилетом, который Толкин теперь носил почти постоянно, наметилось брюшко — и многие друзья замечали, что ему явно идет быть пожилым. Его способность получать удовольствие от общения тоже, похоже, лишь росла с годами, а весело поблескивающие глаза, воодушевленная речь, внезапные взрывы смеха, дружелюбие и открытость делали его приятнейшим из собеседников, будь то за обеденным столом или в баре.

«Он умел дружить, — писал Льюис в некрологе Толкина, — и лучше всего себя чувствовал в узком кругу близких друзей, где царила атмосфера одновременно богемная, творческая и христианская». Однако, когда Толкин летом 1959 года ушел на пенсию с поста профессора Мертон–Колледжа, он будто бы нарочно отрезал себя от этого дружеского круга, от общества тех, кого он любил больше всего на свете (не считая своей семьи), и в результате ощущал себя довольно несчастным. В последние годы Толкин еще изредка встречался с Льюисом, — заходил иногда в «Птичку с младенцем» и в Килнс, дом Льюиса на другом конце Хедингтона. И они с Льюисом вполне могли бы по–прежнему оставаться друзьями, пусть и не столь близкими, как когда–то, не будь Толкин так озадачен и даже разгневан женитьбой Льюиса на Джой Дэвидмен. Брак этот длился с 1957–го по 1960 год, когда Джой скончалась. Возмущение Толкина, вероятно, отчасти объясняется тем, что Джой была разведена, отчасти же — обидой на Льюиса, который требовал, чтобы все его друзья относились к его жене с почтением, в то время как в тридцатые годы Льюис, тогда убежденный холостяк, предпочитал попросту игнорировать тот факт, что у его друзей дома имеются жены. Но дело было не только в этом. Толкин как будто ощущал, что старый друг предал его своей женитьбой, и сердился на то, что в их с Льюисом дружбу вторглась женщина, так же как когда–то Эдит сердилась на Льюиса, вторгшегося в их семейную жизнь. Кстати, как это ни смешно, Эдит с Джой Дэвидмен очень подружились.

Тот факт, что в середине пятидесятых Толкин перестал регулярно общаться с Льюисом, как бы поставил точку в «клубной» главе его жизни, главе, начавшейся с ЧКБО и нашедшей свое высшее выражение в «Инклингах». Отныне и впредь Толкин сделался отшельником, и практически вся его жизнь проходила дома. В первую очередь это обуславливалось необходимостью: он был очень озабочен здоровьем и благополучием Эдит, а поскольку ходить ей с каждым годом становилось все труднее и к тому же она постоянно страдала от проблем с пищеварением, Толкин считал своей обязанностью проводить как можно больше времени при ней. Но до некоторой степени этот уход из общества, где Толкин жил, работал и общался в течение сорока лет, был добровольным и преднамеренным. Ведь сам Оксфорд менялся, и поколение Толкина уступало место новой породе людей, более целеустремленных, менее общительных и явно менее религиозных.

В своей прощальной речи, прочитанной в битком набитом зале Мертон–Колледжа в конце своего последнего летнего триместра, Толкин коснулся некоторых перемен, происходящих в Оксфорде. Он высказал несколько язвительных замечаний в адрес усилившегося упора на работу в аспирантуре: он полагал, что это не что иное, как «вырождение подлинного любопытства и энтузиазма в «плановую экономику», при которой то или иное количество времени, уделенное исследованиям, впихивается в более или менее стандартную шкурку и выдается в виде колбасок, чья форма и размер регламентируются нашей собственной поваренной книжицей». Однако закончил он не обсуждением научных дел, а цитатой из своей эльфийской прощальной песни «Намарие». Отдав четыре десятилетия университету, он надеялся наконец–то посвятить все свое время легендам, и в первую очередь — завершению «Сильмариллиона». «Аллен энд Анвин» теперь жаждали опубликовать эту книгу и ждали ее уже в течение нескольких лет.

Надо сказать, Сэндфилд–Роуд оказалась не самым лучшим местом для спокойного отдыха на пенсии. Толкин прожил здесь уже шесть лет и предвидел возможные неудобства; но вряд ли он был готов к ощущению изоляции, которое возникло теперь, когда отпала необходимость каждый день отправляться в колледж. Дом на Сэндфилд–Роуд находился в двух милях от центра Оксфорда, и до ближайшей автобусной остановки было довольно далеко, дальше, чем могла без труда пройти Эдит. Следовательно, для того чтобы съездить в Оксфорд или в хедингтонские магазины, каждый раз приходилось нанимать такси. Да и друзья заглядывали в гости не так часто, как тогда, когда Толкины жили в центре города. Что касается родных, их часто навещали Кристофер со своей женой Фейт; Фейт, скульптор, сделала бюст своего свекра, факультет английского языка и литературы подарил скульптуру Толкину в день ухода на пенсию; позднее Толкин за свой счет отлил его в бронзе, и этот бронзовый бюст установили в факультетской библиотеке. Однако у Кристофера, который теперь стал преподавателем, а позднее был избран членом Нью–Колледжа, свободное время выдавалось нечасто. Джон теперь возглавлял приход в Стаффордшире, а Майкл учительствовал в Мидленде и только изредка заезжал в гости со своей семьей, сыном и двумя дочерьми. Присцилла вернулась в Оксфорд и работала инспектором, наблюдающим за поведением условно осужденных преступников. Она часто бывала у родителей; однако жила Присцилла на другом конце города, и у нее были свои заботы.

Связи Толкина с академической средой теперь ограничивались редкими визитами Алистэра Кемпбелла, специалиста по древнеанглийскому, который сменил Чарльза Ренна на посту профессора, да ланчами с Норманом Дэвисом, бывшим учеником Толкина, новым профессором английского языка и литературы Мертон–Колледжа. Дэвис с женой скоро поняли, что эти встречи очень важны для Толкинов, поскольку вносят приятное разнообразие в уединенную и рутинную домашнюю жизнь на Сэндфилд–Роуд. А потому примерно раз в неделю Дэвисы заезжали за Толкинами и отправлялись в какую–нибудь сельскую гостиницу, которую Толкины предпочитали на тот момент — а они нигде не задерживались надолго: либо потому, что там, по их мнению, недостаточно хорошо готовили, либо потому, что слишком дорого брали, либо же потому, что туда надо было ехать по новой дороге, которая испортила пейзаж. В гостинице заказывали по рюмочке чего–нибудь крепкого — Эдит обнаружила, что порция бренди идет на пользу ее пищеварению, — а потом хороший ланч и побольше вина. За ланчем Лина Дэвис занимала разговором Эдит, которую очень любила, предоставляя мужчинам возможность побеседовать между собой. Но, кроме этих ланчей да еще визитов детей, у Толкина было довольно мало возможностей для общения.