Александр Никонов - Жизнь и удивительные приключения Нурбея Гулиа - профессора механики Страница 81

Оба моих будущих «сожителя» весело расхохотались. Серафим подошел ко мне и спросил: «Как вас по имени — отчеству?»

— Нурбей Владимирович! — простодушно отвечал я.

Ну, вот что, Нурий Вольдемарович, раз пошла такая пьянка, режь последний огурец! — дядя Сима выложил из кармана смятый рубль и сказал: — добавь что-нибудь и принеси-ка лучше бутылку!

Я от рубля отказался, сбегал в магазин («Пожарка» располагалась точно напротив Опытного завода, а магазин был рядом) и принес две бутылки «Особой» по 2,87.

Для тех, кто не шибко помнит историю родной страны, напоминаю, что в 1961 году рубль стал сразу в 10 раз дороже. И тут же появились анекдоты на эту тему, вот один из них: «Что можно было купить на старый рубль? Шиш! А что можно теперь купить на новый? В десять раз больше!»

Оба «сожителя» необычайно оживились — не ожидали, что я принесу сразу две бутылки и хорошей водки. Лукьяныч достал из под кровати кочан капусты, дядя Сима сбегал к семейным и принес полбуханки черного хлеба, а также поставил на стол кастрюлю ухи, коробочку с рафинадом и интеллигентскими щипчиками, расставил три граненых стакана.

Наливал дядя Сима необычно — пока хватало водки, он наполнял стакан с мениском. Брать надо было очень осторожно, чтобы не пролить.

— Пусть на дне наших стаканов останется столько капель, сколько мы желаем друг другу зла! — провозгласил восемьдесят седьмой апостол Бахуса и выпил стакан до дна. Мы последовали его примеру. Закусывали нарезанной капустой, ухой, хлебом и четвертушечками рафинада. Остаток дневного времени прошел за пьяными разговорами.

Учитывая, что дядя Сима и Лукьяныч — персонажы, оказавшие на мое мировоззрение серьезное влияние, коротенько расскажу об их прошлом. Дядя Сима — в прошлом зав. лабораторией ЦНИИ МПС, понемножку спился, психически заболел, прошел курс лечения в больнице им. Кащенко, после чего был отправлен на пенсию по здоровью — 450 рублей. У него никогда не было семьи, видимо, не было и квартиры. Он так и остался жить в общежитии.

Лукьяныч жил на Украине, во время оккупации действительно пошел в полицаи; после войны отсидел, сколько за это положено, и был отправлен на строительные работы в Москву. Потом получил пенсию — 265 рублей. Подрабатывал сторожем на складе. Жил в общежитии, и хотя ему предлагали комнату в коммуналке, отказывался. «С рабочими веселее!» — было его доводом. Жителей общежития он называл почему-то рабочими.

Иногда, не чаще чем в две недели раз, Лукьяныча навещала его «пассия» — Шурка, совершенно спившаяся дама лет тридцати пяти. Она жила с дочерью лет десяти. Где-то работала и на этой работе потеряла пальцы на одной руке. Лукьяныч очень дорожил Шуркой и обычно покупал ей «Столичную», а себе — «Перцовую». Выпивали, пели немного, и на ночь она оставалась с ним на узенькой общежитейской кровати. Вся их любовь и переговоры при этом, происходили в метре от меня:

«Шурка, давай!» «Отстань Митя, ты старый и противный!» «А как «Столичную» пить — не противный?» «Не приду к тебе больше!» и т. д. Но все кончалось ритмичными поскрипываниями и посапываниями… Утром, часов в 7, до прихода уборщицы Маши, Шурка уходила.

Жизнь дядя Симы и Лукьяныча, а теперь и моя, в общежитии протекала так. В теплое время года дядя Сима поутру закидывал в Яузу (она протекала рядом с домом), бредень и вытаскивал немного мелкой рыбешки. Из нее варили уху. Зимой он починял часы, в основном, будильники, и на полученные деньги покупал дешевые продукты. Лукьяныч подрабатывал сторожем на овощных складах, воровал оттуда картофель, капусту и прочие овощи. Вы спросите — а где же водка, где самый насущный и самый дорогой продукт каждодневного потребления? Сейчас вы все поймете.

В пять часов вечера заканчивалась работа на Опытном заводе ЦНИИС и полигонах ЦНИИ МПС поблизости, да и в самом огромном ЦНИИСе. Дядя Сима к этому времени подогревал кастрюлю с ухой и вареный картофель в мундирах, Лукьяныч резал капусту, и все это добро ставилось на стол.

Не проходило и пятнадцати минут после окончания работы, как появлялись первые посетители. Они несли с собой бутылки, а жаждали стаканов, называемых «мерками», закуски и человеческого общения. Контингент был самый различный — от доктора наук, старшего научного сотрудника (по кличке «профессор Фул»), и главного инженера Опытного завода, до простых рабочих и вообще ханыг без определенных занятий. У многих были семьи, благополучные и не очень, а у иных — ничего.

Один из таких — у кого «ничего» — Николай («Колька») Ежов, до войны имел жену, работавшую научным сотрудником в ЦНИИ МПС. На войне он был летчиком-истребителем, имел много орденов и медалей. Живым вернулся к жене, которая уже имела любовника. Она и перехитрила Кольку — развелась с ним и спихнула в общежитие, якобы для того, чтобы он получил квартиру, а потом, снова женившись на бывшей жене, объединился с ней. Но Колька так и остался в общаге, спился и стал нашим посетителем.

Люди приходили, торопливо вытаскивали бутылку, Серафим разливал ее — гостю, себе и, понемногу Лукьянычу и мне. Гость выпивал, закусывал, разговаривал с Серафимом о жизни, со мной о науке, о Грузии, перебрасывался парой шуток с Лукьянычем и спешил домой. Были и такие, которые долго не уходили и норовили выпить «дозу» у следующего посетителя. Но таких дядя Сима не любил и спускал их с лестницы — все равно завтра они были наши. Иногда посетители валились с ног; их Серафим складывал на полу в комнате, а когда те просыпались — выпроваживал вон.

Часам к восьми-девяти посетители кончались, Серафим прибирал в комнате, мы чуть-чуть добавляли из оставшегося от гостей и ложились спать. Утром Серафим опохмелялся и шел ловить рыбу. Лукьяныч и я не опохмелялись — первый оставался в постели до полудня, а второй — бежал на Опытный завод собирать свой скрепер.

Так и жили. По выходным гостей не было, и мы с дядей Симой с утра шли гулять на Яузу — там был небольшой парк, состоящий из двух аллей — «аллеи вздохов», где гуляли влюбленные, и «аллеи пьяных» — где выпивали. По какой аллее гуляли мы — понятно. Почти всегда к нам присоединялся сосед по общежитию — Володя Ломов. Он жил с женой Таней и годовалым сыном Игорьком напротив нашей комнаты через коридор. Володя говорил, что он — старший научный сотрудник, кандидат наук, работает в ЦНИИ МПС специалистом по тепловозам. Он называл несколько книг по тепловозам, где он был автором. Володя сильно заикался, и это звучало так:

А вот, знаешь, есть учебник по тепловозам, а вот, авторы, значит — Петров, Чернышов и Ломов, а ведь писал-то я, и вот, я — последний автор, а они — первые!

Свое неважное материальное положение, отсутствие квартиры и последнее место в авторстве книг Володя объяснял исключительно своей скромностью и любовью к науке: