Бои за Днепровские острова. Солдаты Отечества - Михаил Иванович Федоров Страница 73

– Через двести другой блиндаж.

– Не блиндаж, а окоп. Все вырыто, с ячейками. У меня был пулемет и автомат.

– И как?

– Ничего. На третьи сутки мне показалось, что хохлы знают, что я один, и придут меня штурмовать. Я бегал один, как дурак. У меня же паранойя развилась. Мне же поговорить не с кем. Выпал еще снег. Я бегаю, постреляю с одного места, а ноябрь месяц. С третьего, четвертого, пятого… А еще поспать надо. Мне стало хреново. У меня воспаление легких началось. У меня температура высокая. Меня рвет. На четвертый день я потерял нож. Мне консервы не открыть. Они есть, а мне их не открыть. У меня консервы позамерзли. Кончились блиндажные свечи. Я же не рассчитывал, что так долго буду ждать.

– Ведь должны сменить…

– Да, а не сменяют. Я начал ставить растяжки.

– Вокруг окопа?

– Да, – смеялся. – Я весь фронт ими заставил. Пол-ящика выставил. Везде. По бокам. Вокруг. Вертикальные. Невертикальные. Спасибо Гасподарцеву, это он научил делать, – вспомнил командира в спецназе. – А растяжки надо замаскировать. Надо подрасчитать. Здесь ли человек пройдет. Куда он наступит? Как он поступит? Вот дерево, он будет его перешагивать. В каком месте? Как надо растяжку. Обычно, когда человек рвет растяжку, хлопок. Он не понимает, где граната. Автоматически думает, либо с этой стороны, либо с другой, – показал направо и налево от себя. – И он шаг или вперед, или назад. А надо ставить растяжку с натянутой нитью, г-образно. Тогда он точно на нее… Но это своего рода техника. Надо смотреть, как ты ходишь по лесу, примечать, человек также будет ходить. Потому что у человека логика одинаково работает.

– А у тебя окоп был как раз около лесополки?

– Да, там все окопы по лесополке.

– И вот ты расставил растяжки…

– Я занял круговую оборону. У меня все рации сели. Нашел гвоздь. Гвоздем тыкаю в банку. Отогнул крышку. Она замерзшая, в снегу, вся эта тушенка. Самая вкусная была «цыпленок в собственном соку». Она с бульоном. Бульон замерз. Лед наколешь, в рот закинешь, тает. Вкусненько, – опять смеялся.

Смех придавал рассказу легкость, а на передовой помогал Антону справляться с трудностями.

Антон Измайлов:

– Костер не разжечь, вообще ничего не сделать.

– Костер, потому что засветишься?

– Конечно. В меня сразу все полетит.

– И вот ты три дня один, а дальше?

– На шестой день я поставил растяжки. На восьмой день подумал, что сейчас наши придут все-таки меня менять, и снял растяжки, которые стоят в тылу. Пошел их снимать и забыл, где я их ставил. Четыре часа на четырех костях ползал, нашел, снял. Вспотел, мне даже полегчало. Наверно, это уже были десятые сутки. На двенадцатые сутки я уже из блиндажа не выходил. Я положил пулемет рядом с собой, две гранаты. Усики разжал, подвыдернул. Занавесил вход в блиндаж спальным мешком, как полог. И лежал, ждал… Слышу, шаги.

– Наконец, – воспрянул я. – А до этого?

– Нет, тишина, только грызуны… Прямо шаги. Идет аккуратно. Хрустит под ногами. Где-то веточку ципанул. Слышу, идет. Я пулемет на дверь направил. Там г-образный окоп. Думал, сейчас они в окоп набьются, и я туда короб дам.

– Короб, это что?

– Всю ленту. Его спасла красная повязка на рукаве. Он вот так отодвинул полог, и она немножко сползла и первая показалась, а я уже на курок… Заходит, руки вверх поднял. На него ствол 7,62. Это страшно. И глаза, – пальцы свернул в круг. – Я там весь замотанный. Чем мог, замотался. А я увидел красную повязку и понял: пришли наши. Меня менять. Поставил пулемет на предохранитель. Даже руку убрал. А он руки вверх поднял. Он же не видит. Он: «Братишка, ты кто? Мой позывной “Казань”. Я командир 2-го батальона. Кто ты? Я сюда пришел позицию занимать». Я говорю: «Мой позывной “Араб”. Я с 3-го батальона». – «Так твои уже дней десять, как снялись». – «Я знаю. Меня твои люди должны были поменять, а не поменяли». – «Е… твою мать!.. Нестыковочка…» Короче, достает воду, поит меня. Таблетки какие-то дал. Из рюкзака своего достал блиндажных свечей штук пять-шесть. В ряд выставил, зажег. Обратно все занавесил. «Жди, – говорит. – Мне надо дойти до своих, поставить задачу. Они придут и тебя поменяют. Я иду на связь со своими, чтобы они пришли и тебя забрали».

14. Мыкания «пленного румына»

– А Сватово далеко оттуда?

– Восемь километров по прямой. Но там же не пойдешь по прямой. Часа через полтора прилетают четверо его бойцов с термосом, горячий бульон… – продолжал Антон, слабо покашливая.

– А тебя трясет…

– Мне уже херово настолько, что я уже не понимал… Воспаление легких двустороннее. Двенадцать дней без лекарств… Они меня отпоили горячим бульоном. Я прикемарил. Прискакал ротный: «“Арабчик”, а мне же доложили…» А у нас же взвода по разным местам стоят. «Мне же доложили, что все вышли. Я ведь даже ни сном, ни духом». А у меня два пулемета и автомат. БК забирать не стали. Я ему: «Вот тебе пулемет. Вот тебе автомат. Я возьму свой пулемет “Любашу”. Погнали». Не поверите, на четырех костях доползал до «ноля» (граница линии боевого соприкосновения). Четыре с половиной километра.

– А понести тебя не могли…

– А как? У него свой автомат, мой второй пулемет. У меня их два. Плюс автомат еще один. Ну куда? Он сам еле передвигался.

– И вот четыре километра…

– Мы пришли на «ноль». Это первое место, куда можно подъехать безопасно. Он берет «киросан», рация такая. Она прошита, ее невозможно прослушать. Можно звонить абоненту, как на другой телефон. Звонит в полк. Ему: «Все, выезжаем. Через двадцать минут будем. Выезжаем, ждите». Он объяснил, куда приехать, несколько раз повторил при мне. «Ствол оставь в тылу, я потом заберу…»

– В общем ты остался.

– Да…

– В блиндаже?

– Каком блиндаже? Лесополка. «Ноль». Я на улице и жду машину. Он мне оставил еще плащ-палатку. Я сижу. Еды там нашел. Он нож свой оставил. Еды там много на «нуле». Воды тоже много. А машина не едет и не едет. Там «блинчик» нашел брошенный. Там палки, мусор, набрал. И зажег. Дым выходил в потолке. Мне не было душно, было тепло. Еще плащ-палаткой занавесил вход. Ну что, сутки, двое. Никого нет. У меня рации нет, я даже не