Александрия. Тайны затерянного города - Эдмунд Ричардсон Страница 66

Для древних греков погоня за самыми своими честолюбивыми мечтами означала рисковать всем, что имеешь. Потос был не просто заветным – он был самым опасным желанием. Потос Александра привел его к гибели. В возрасте всего 32 лет владыка мира умер в Вавилоне совершенно сломленным. И вот теперь Массон опасался, что тоже стал жертвой своих мечтаний.

В Калате Стейси искал пропавшие бумаги Массона. Мир становился все более хрупким: Насир-Хан бежал, Ост-Индская компания проявляла все больше нетерпения. «Между нами говоря, – писал Стейси Массону, – я отправлюсь к этому бедняге совершенно один»[1128]. В конце июня Стейси, нарушив приказ и каждую минуту ожидая пули в голову, приехал в кишлак, где укрывался Насир-Хан. «У нас нет к тебе недоверия, – сказал Стейси один из помощников Насир-Хана, убедившись, что им не грозит появление британской армии. – Ты расстался с друзьями и удобным домом, подался в дождь и холод, чтобы вместе с нами испытывать лишения. Ты пришел к нам один, совсем без сипаев[1129], поэтому мы чувствуем, что ты честный человек и наш друг»[1130]. Оставшись наедине с наследным принцем Калата Насир-Ханом, Стейси, обессиленный и безутешный, не выдержал и «дал волю слезам»[1131].

Спустя несколько дней Насир-Хан отправился в одиночку в Калат. «Когда он сел на коня, помощники вцепились в уздечку и взмолились: “Езжай куда угодно, только не к ференги!” Но он заупрямился и ответил, – писал Стейси Массону, – что поедет прямо в Калат. “Если полковник меня убьет – Кабул [да будет так], если пленит – Кабул, если усадит на отцовский трон – Кабул. Я еду навстречу своей судьбе”»[1132].

Позже, когда все уже было позади и Насир-Хан занял отцовский трон, полковника Стейси поманил к себе старый седобородый воин. «Если бы ты не послал за Ханом, – сказал он ему, – мы ушли бы в горы, а раз мы не могли драться с вами на равных, то решили задерживать всех дак [гонцов], нападать на караваны и по-всякому тревожить ваши лагеря. Ни один сипай больше не вышел бы из ворот Калата по нужде»[1133].

«Теперь, при Хане, вернется Массон-Сагиб», – говорили друг другу жители Калата[1134]. Так, по крайней мере, писал Массону Стейси. Это был намек размером с Гималаи. Стейси знал, кого благодарить за свой успех. «Спасибо вам за добрые советы, – писал он Массону. – Я чрезвычайно признателен вам, и будьте уверены, что это благодаря вам я достиг того, что все считали невозможным»[1135]. Он полагал, что теперь его друг сможет привлечь к себе внимание. «Если меня назначат в Калат, вы примете должность у меня в подчинении? Могу я просить у властей вашего назначения? – спрашивал он. – Если да, то на каких условиях, на какое жалованье?»[1136] «Денег немного, зато вас будут окружать друзья, и, надеюсь, со мной вам будет хорошо»[1137].

Ответа из Бомбея не было. Письма Стейси – все более удивленные и тревожные – накапливались месяцами. «Долго еще вы будете молчать? – в нетерпении спрашивал он Массона. – Все ваши друзья здесь очень хотят, чтобы вы вернулись. Дня не проходит, чтобы они не спросили, есть ли от вас известия. Умоляю, напишите»[1138]. «Вы в том же состоянии блаженной неопределенности, что и я? – опять писал он спустя несколько недель. – Потому и не пишете? Бог знает, найдет ли это письмо вас в Бомбее. Если да, то очень прошу, напишите, сообщите о ваших нынешних намерениях»[1139]. Но Массон никак не мог заставить себя ответить.

Он все глубже погружался в депрессию. Его воззвания к Ост-Индской компании не имели последствий. «Шли месяцы, но никто не обращал на него внимания»[1140]. В конце концов ему категорически заявили, что «любой, кто без надлежащего паспорта и рекомендаций вздумает рисковать своей безопасностью в чужом нецивилизованном краю, сам понесет ответственность за свои недозволенные и опрометчивые действия»[1141]. Деньги из Лондона все не приходили. Злоключения в Калате вконец разорили Массона, он сидел без гроша. А без средств дальнейшие раскопки были невозможны; даже если бы он добрался до Афганистана пешком, то ничего не добился бы там, не имея возможности купить лопату, перо и бумагу, без крыши над головой. Он чувствовал себя «парализованным»[1142].

Не проходило дня, чтобы Массон не получил дюжину удручающих свидетельств собственного бессилия[1143]. Он видел одну-единственную возможность заявить о подлинности своей истории. Но она была чрезвычайно далеко, в Лондоне: там он мог бы найти издателя, который рискнул бы предъявить миру его труд. Там он сумел бы пристыдить Ост-Индскую компанию и принудить ее покрыть хотя бы часть его потерь в Калате[1144]. «Не сомневаюсь, что совет [директоров компании] в ответ на твое обращение выплатит полную компенсацию, – писал ему Джефсон. – Главное, не забудь, что плоды твоих долгих трудов не должны быть утрачены по вине какого-нибудь безумца или дурня»[1145].

Массон не мог себе позволить морское путешествие в Британию, поэтому строил планы, как попасть на родину посуху, хотя и был не в состоянии предпринять столь длительный и рискованный вояж. Один из немногих оставшихся у него друзей в правительстве вмешался и нашел ему место в каюте судна Ост-Индской компании. «Не могу не прийти на помощь предприимчивому путешественнику, – писал этот друг, – хотя, боюсь, у нас ничего не выйдет»[1146]. Массону сообщили о плане всего за несколько дней до отплытия корабля. Скрежеща зубами, он в последний раз произнес слова благодарности.

После 20 лет в Индии у него оставалась всего неделя на прощание.

Собирать ему было почти нечего. Он покидал Индию почти таким же неимущим, каким был рядовой Джеймс Льюис, сошедший по сходням корабля «Герцогиня Этхол» в 1822 году.

В Кабуле Макнахтен тоже собирал вещи. Его переводили в Бомбей, и он сдавал дела Бёрнсу. Большей части его оккупационной армии тоже приказывалось возвращаться в Индию. «Наконец-то главнокомандующий! – ликовал Бёрнс. – Боюсь, правда, что меня утвердят дипломатическим агентом, а не посланником. А жаль; но главное – власть и управление, остальное неважно»[1147]. Он был так рад, что забыл обо всех прежних сомнениях и страхах.

Даже в сотнях километров от него, в Бомбее, Массон видел, что дела в Афганистане идут из рук вон плохо. За несколько дней до отплытия корабля он и Джордж Бьюст, издатель Bombay Times,