Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина Страница 62

<..> За чаем мы умяли целую паляницу вкусного пшеничного хлеба».

Но жизнь в Княжей слободе оказалась совсем не сказочной. Дедушка и бабушка — строги и скуповаты, мальчикам часто приходилось голодать, а еще чаще — скучать, но в жизни на хуторе бывают свои чудесные минуты:

«Но все-таки нам было скучно и спать не хотелось. Мы вышли на галерею и уселись рядом на ступеньках лестницы. Во всей усадьбе была такая мертвая тишина, что явственно было слышно, как изредка фыркают лошади в отдаленной конюшне. Кругом все спало. Тихо было повсюду — ив степи, и на речке, с ее кустарниками и камышами, и в ночном воздухе. Раз только низко над землею пролетела какая-то ночная птица, да из степи донеслось что-то похожее на крик журавля. Антоша глубоко вздохнул и задумчиво проговорил:

— Дома у нас теперь ужинают и едят маслины… В городском саду играет музыка… А мы здесь бедных воробьев разоряем да несчастных голубей едим.

Мечтою и думами он жил в этот момент в Таганроге и думал о родной семье и родной обстановке. И в самом деле, мы чувствовали себя здесь одинокими, точно брошенными на необитаемый остров.

— Зачем мы сюда поехали? Здесь не хорошо, — проговорил Антоша с грустью.

Через полчаса он ушел спать, а я остался один со своею болезненною скукою. Скоро взошла великолепная луна и залила все постройки и всю степную гладь зеленоватым серебром. Под ее магическим холодным, ровным светом степь вдруг точно проснулась и ожила. Зававакал перепел, задергал коростель, затуркали куропатки и застрекотали насекомые. Степная жизнь передалась и во дворе. У самых моих ног запел свою песенку сверчок и тотчас же немножко подальше откликнулся другой, потом еще и еще…

И все-таки ночь была тиха, пленительно тиха. Как был бы здесь уместен живой человеческий голос!

Но, чу! Я даже вздрогнул. Произошло что-то волшебное. Из-за реки вдруг донеслась нежная, грустная песня. Пели два голоса — женский контральто и мужской баритон. Что они пели — Бог его знает, но выходило что-то дивное. То женский голос страстно молил о чем-то, то баритон пел что-то нежное, то оба голоса сливались вместе и в песне слышалось безмятежное счастье… Я невольно окаменел и заслушался. Я любил пение нашего соборного хора и наслаждался концертами Бортнянского, но такого пения я не слыхивал ни разу в жизни.

— Саша, где это поют?

В дверях стоял Антоша, весь озаренный луною, с широко раскрытыми глазами и с приятно изумленным лицом.

— Это ты, Антоша? А я думал, что ты уже спишь.

— Я собирался заснуть, да услышал это пение… Где это поют?

— Должно быть, за рекой. Какой-нибудь парубок и дивчина.

Антоша опять сел подле меня, и оба мы застыли, слушая неведомых певцов. Где-то во дворе тихонько скрипнула дверь и через несколько времени мимо нас прошла, вся залитая луною, Гапка. Она шла медленно по направлению к реке и тихо рыдала.

— Боже ж мой! Боже ж мой, как хорошо! — бормотала она. — Когда-то и я тоже… А где оно теперь?..

— Саша, о чем она, бедная, плачет?

— Не знаю, Антоша…

И нам обоим захотелось заплакать.

Пение умолкло, когда небо уже начинало бледнеть. Мы вошли в комнату и улеглись усталые, но счастливые и довольные. Но заснули мы только под утро, когда в слободе пастух, собирая скотину, заиграл в трубу».

Позже, когда в слободу ездил вместе со всей семьей младший брат Михаил, ему там очень понравилось: «Дедушка и бабушка жили в простой хатке, выстроенной ими специально для себя рядом с большим барским домом, так как дедушка не пожелал жить в „хоромах“.

Когда мы приехали туда, нас, мальчиков, поместили в этом большом доме, где мы никак не могли уснуть от необыкновенного множества блох, несмотря на то, что дом целыми десятилетиями оставался необитаем. В этой усадьбе мои братья Антон и Александр гостили уже однажды, в прошедшем году, попав как раз на молотьбу, так что когда мы приехали туда, то они уже чувствовали себя там, как хозяева. Кузница, клуня[70], масса голубей, сад, а главное — простор и полная безответственность делали наше пребывание в Княжей счастливым».

Александр Павлович Чехов

В 1876 году лавка колониальных товаров окончательно разорилась. Родители и младшие дети — сын Михаил и дочь Мария — перебрались в Москву, где уже жили и учились старшие сыновья. Александр выбрал естественное отделение физико-математического факультета Московского университета, Николай — Училище живописи, ваяния и зодчества. 16-летний Антон и 15-летний Иван остались доучиваться в гимназии и зарабатывали себе на жизнь репетиторством.

В 1879 году и Антон уехал в Москву, где поступил на медицинский факультет Московского университета, и, как писал позже: «Уже на первом курсе стал печататься в еженедельных журналах и газетах, и эти занятия литературой уже в начале восьмидесятых годов приняли постоянный, профессиональный характер». Еще в Таганроге он начал издавать школьный журнал, а в московские издания «Зритель», «Москва», «Будильник» его привел брат Александр, первым проложивший туда дорогу. Позже, когда Александр окончит университет (по его собственным словам, «естественник, основательно изучивший химию, — никому не нужный…») и уедет служить в таможне сначала назад, в Таганрог (1882–1884), затем на короткое время в Петербург (1885) и потом — в Новороссийск (1885–1886), уже Антон будет пристраивать его фельетоны в журналы.

Большая часть фельетонов Александра, как и фельетонов и ранних рассказов Антона Павловича, не сохранилась. Но один из них — «Крокодиловы слезы», по отзыву Антона Павловича, «отличный, талантливый рассказ», — вошел даже не так давно в материалы ЕГЭ.

* * *

Пожалуй, лучшие рассказы Александра Павловича связаны именно с его работой в Новороссийской таможне. Но их главная тема — вовсе не приключения таможенников и контрабандистов, как в повести Тютчева-младшего, а… отцовская любовь. Таганрогское детство Александра было тяжелым, отец для него не защитник, а семейный деспот. Позже, став отцом, он старался дать детям то, чего когда-то не хватало ему, — любовь и поддержку. Таковы же и его герои.

Во имя любви старый смотритель маяка Лука Евсеевич, герой рассказа «На маяке», отпускает в большой город, в гости к своей сестре, дочь Олю и предчувствует,