Пикассо. Иностранец. Жизнь во Франции, 1900–1973 - Анни Коэн-Солаль Страница 58

в зеленых тонах, напоминает мрамор… Слышал также, что Гертруда Стайн переезжает. Студия, в которой она хранила свою коллекцию, с 15 апреля сдается в аренду. Мы с Карсом ходили туда. Стайн была не очень приветлива. Вероятно, потому что Пикассо пришел со своей девушкой. Карс нас познакомил, и Пикассо пригласил меня в мастерскую посмотреть на свои работы. Но я пока туда не попал, потому что он все время в разъездах»{469}.

Что еще интересного мог почерпнуть Винценц Крамарж из этих тривиальных рассказов о парижской жизни? Только то, что «Брак настоятельно советовал владельцу отеля повесить на дверь табличку с надписью “кубисты на всех этажах”»{470}? Или то, что один из первых поборников кубизма, критик Роджер Аллард[111], изменил свою позицию и теперь был недоволен тем, что в Париже развелось много кубистских салонов? «Кубистической живописи (или, скорее, живописи, созданной под влиянием кубизма) в Берлине, Мюнхене, на Монпарнасе, а также в сельских глубинках Польши и США в последнее время развелось так много, что в этом потоке скоро потонут и сами кубисты»{471}, – писал Аллард в одной из своих статей.

Весной 1914 года Пикассо, как и Брак, тоже начал увлекаться скульптурами, однако они были совсем другими. Создав из воска «Бокал абсента» (Absinthe Glass), в который он добавил детали из других материалов{472}, Пикассо так вдохновил этой работой Канвейлера, что тот заказал по ее образцу шесть бронзовых фигурок и попросил художника каждую раскрасить в разные цвета. Получилась совершенно удивительная креативная серия, «значительным образом расширяющая возможности живописи»{473} и позволившая Пикассо пойти еще дальше. В свои новые работы, такие как «Трубка» (Pipe), «Игральные кости и туз треф» (Dice and Ace of Clubs), художник вносил элементы дерева или металла, совмещая контрастные формы и цвета. Канвейлер же аккуратно фотографировал эти скульптуры, размещал информацию о них в каталогах и отбирал для продажи. Когда работ накопилось достаточно много, арт-дилер начал сообщать о них иностранным коллекционерам, первым из которых стал Сергей Щукин.

«Уважаемый господин Щукин! После длительной, почти годовой паузы Пикассо наконец завершил серию картин. Кое-какие из них я бы настоятельно рекомендовал Вам приобрести. В частности, есть большое полотно с изображением сидящей женщины в рубашке, которое могло бы украсить Вашу коллекцию. Кроме этого есть и другие, которые, я уверен, Вас заинтересуют. Буду признателен, если Вы как можно скорее сообщите, какое из произведений Вы хотели бы приобрести. С нетерпением жду нашей встречи в Париже»{474}, – написал Канвейлер Щукину, приложив к посланию девять фотографий и список работ с указанием цен:

№ 361. «Женщина в сорочке, сидящая в кресле» (Woman with Shirt Sitting in a Chair), масло, 100 x 150, 15 000;

№ 366. «Женщина с гитарой» (Woman with Guitar), масло, 130 x 90, 10 000;

№ 364. «Гитара, бутылка и открытка» (Guitar, Bottle and Card), масло, 107 x 66, 6000;

№ 363. «Студент с газетой» (Student with Newspaper), масло, 73 x 60, 4000;

№ 362. «Трубка с бокалом и бутылкой Vieux Marc» (Pipe, Glass, Bottle of Vieux Marc), папье-колле, 73 x 60, 1500;

№ 379. «Композиция с разрезанной грушей и гроздью винограда» (Composition with a Bunch of Grapes and a Sliced Pear), папье-колле, 53 x 72, 2000;

№ 378. «Бутылка вина» (Bottle of Wine), папье-колле, 52 x 70, 1800;

№ 377. «Бокал и лимон» (Glass and Lemon), папье-колле, 51 x 70, 2000;

№ 380. «Ваза с фруктами и бокал» (Fruit Bowl and Glass), папье-колле, 52 x 70, 2000»{475}.

Но из всего этого списка русского мецената заинтересовала только картина под номером 379 – «Композиция с разрезанной грушей и гроздью винограда».

Третьего июля 1914 года (ровно через две недели после отправки письма Щукину) Канвейлер прислал Крамаржу тридцать четыре фотографии последних работ Пикассо, в том числе картин «Трубка с бокалом и бутылкой Vieux Marc» и «Женщина в сорочке, сидящая в кресле». «Обратите внимание на бронзовую скульптуру, раскрашенную маслом. Из этой серии есть еще пять статуэток, – писал Канвейлер в сопроводительном письме Крамаржу, – и в каждой из них Пикассо использовал самые разные материалы: бумагу, гуашь, масло, карандаш Конте[112] и даже опилки». А в одном из последующих писем добавил, что «это великолепная серия, в которой много свободы и радости», и намекнул, что самые интересные работы скоро будут проданы.

Стратегия Канвейлера была проста: он организовал незаметное глазу соревнование двух художников (Пикассо и Брака) и двух коллекционеров (Щукина и Крамаржа), тонко манипулируя ими и подгоняя художников творить, а коллекционеров – покупать. Но ирония состояла в том, что вся эта гонка происходила накануне Первой мировой войны, которую никто в 1913 и начале 1914 года не ждал, и потому фраза «это великолепная серия, в которой много свободы и радости» сегодня имеет особый смысл. В то последнее лето перед войной все были уверены, что жизнь будет мирной и изобильной, никто не думал о грядущей катастрофе, тем более живописцы, арт-дилеры и галеристы.

«Я видел Дерена. Он очень рад быть здесь и предвкушает, что этим летом мы отлично поработаем. Пикассо присоединится к нам в субботу», – писал Брак Канвейлеру из Авиньона в двадцатых числах июля 1914 года{476}.

«Дорогой Канвейлер, получил от тебя несколько фотографий и жду остальные. Вышло неплохо. Сейчас работаю только над большими полотнами. Хотя не столько работаю, сколько говорю, что пора бы этим заняться. Одна из картин продвигается все же быстрее остальных. Моя мастерская расположена на темном чердаке, поэтому поначалу мне трудно было привыкнуть к отсутствию света. Но сейчас я уже приспособился. Надеюсь, теперь мне ничто не помешает. Часто видимся с Браком и Дереном» (из переписки Пикассо с Канвейлером){477}.

Но уже 27 июля все изменилось, и настроение писем стало другим.

«Все на эмоциях. Прощаются друг с другом. Неужели и правда будет война? Нет, я не верю, что это произойдет» (Винценц Крамарж – жене на следующий день после объявления мобилизации){478}.

«Дорогой Пабло, у нас все спокойно, но мы страшно напуганы слухами о войне, – писала Пикассо его мать из Барселоны 3 августа. – Сегодня не спала всю ночь – думала о тебе. Мне необходимо знать, что у тебя происходит. Я уверена, что ты все сделаешь как надо. Ты всегда был далек от политики, а значит, тебя в это не втянут. Хорошо подумай обо всем. Ты же знаешь, я не из тех