Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович Страница 54

началось с празднования Нового 1959 года у Лили Брик и Василия Катаняна. Из Парижа прилетели Луи Арагон с женой Эльзой. Навезли подарков: Майе её любимые духи «Bandit», чудный запах которых сводил её с ума, Родиону – одеколон «Диор» и последнюю пластинку Стравинского. И конечно, всякие невиданные деликатесы к праздничному столу.

Шипит «Veuve Clicquot»: пьют с надеждой, что новый год будет добрее и счастливее уходящего. В застолье – разговор и о том, что Плисецкую годами уже не выпускают за рубеж. Поэт Арагон, человек темпераментный, негодует и взрывается. Но повидавшая в жизни всё, умевшая утихомирить даже Маяковского Лиля Брик предлагает не чувствами разбрасываться, а заняться делом. Например, написать письмо тому же Хрущёву. Другого выхода она не видит. Тем более ненавистного главу КГБ Серова наконец сняли. А Арагон как раз должен скоро встречаться с Никитой Сергеевичем. Тот вряд ли сможет отказать французскому классику-коммунисту.

Но затея провалилась: Арагон улетел в Париж, так и не встретившись с Хрущёвым.

Лиля страдать не дала: надо искать выход на приёмную нового главы КГБ Шелепина. И нашла-таки номер – связи у неё были мощные. Звонил Щедрин из её же квартиры. Брик разговором осталась недовольна. Мол, робко говорил, без огня, так на приём не просятся. Но она ошиблась, что, надо сказать, бывало редко.

Через несколько дней в квартире Плисецкой и Щедрина раздался звонок.

Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:

«Этот ранний звонок был с Лубянки. Из КГБ. Из приёмной Шелепина. Председатель, как объяснили, извините, очень занят, принять не сможет, а примет его зам – Евгений Петрович Питовранов. Запомнили? Пропуск там-то, подъезд такой-то, снизу позвонить надо по такому-то номеру, вас встретят.

Прорепетировав последний раз у Бриков свой предстоящий гамлетовский монолог, Родион отправился на площадь Дзержинского. Питовранов внимательно, ни разу не перебив, выслушал все “мужнины метания”. Задал вопросы. Родион позже сказал мне, что Питовранов, как толстовский Хаджи-Мурат, умел слушать. И после конца чужой фразы выдерживал некоторую паузу – не скажет ли говорящий ещё что-то. Что Родион говорил, расписывать смысла нет. Всю мою “выездную одиссею”.

“Заговорщики” ввели меня в курс дела. Щедрин рассказывал:

– Мне показалось, что зам мне поверил. Убегать ты не собралась. Отсеките мне руку! Он так пристально в меня вглядывался. До самой печёнки.

Резюме разговора было: я должна написать ещё одно письмо Хрущёву, очень личное. Искреннее. Критическое, как выразился Питовранов (к самой себе, разумеется). Убедительное (иди-убеди, я уже шесть лет убеждаю). Краткое… Ну и так далее. Новым и, главное, человеческим было обещание Питовранова передать моё письмо прямо в руки Хрущёву. <…>

Через несколько дней Питовранов сам позвонил нам домой: “Майя Михайловна, говорит генерал Питовранов. Завтра в 10 утра вас примет наш председатель Александр Николаевич Шелепин. Вы ведь с ним знакомы? Пропуск ждёт…”».

С Александром Шелепиным Плисецкая, конечно же, была знакома. До прихода в КГБ он с 1952 по 1958 год возглавлял ЦК ВЛКСМ. Так что они не раз встречались на молодёжных фестивалях. Смешно, но первое, о чём подумала Плисецкая, входя в кабинет Шелепина, какие теперь у него носки. Её всегда на фестивалях раздражали его приспущенные носки, которые, как она выражалась, «хлюпали, как ласты». Но вроде бы изменил своей «моде».

Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:

«– Никита Сергеевич вам поверил. У нас тоже оснований не доверять вам нету. Много из того, что нагородили вокруг вас, – ерундистика. Недоброжелательство коллег. Если хотите, профессиональная зависть. Но и вы много ошибок совершили. Речи свои и поступки контролировать следует…

Я всё ещё в своё избавление поверить не могу. Какого-либо подвоха жду. И вот неожиданно:

– Дядя ваш, господин Плезент, умер 7 апреля 1955 года в Нью-Йорке. Два его сына с семьями. Можете повидаться. Чинить препятствия не будем. Ваше дело…

У порога Шелепин просит передать привет Щедрину. Растягивает тонкие губы в подобие улыбки.

– Пускай на роялях спокойно свои концерты играет. Мы ему рук в заклад рубить не будем. Вот если не вернётесь, – грозит председатель пальцем.

Юмор мрачный. Лихорадочно собираю дома чемодан. В этот раз и зубной щётки не запасла. Сглаза боюсь…»

Господи, как оказалось, вопрос Плисецкой был поднят на недосягаемую высоту. Пускать её за границу или нет, обсуждали на президиуме ЦК!

Генерал Питовранов потом расскажет, как всё происходило. Его посвятил в суть дела председатель КГБ Шелепин: на Плисецкую скопилось несколько томов, но «главным образом, болтовня». Причём «болтовня» получена в основном с помощью агентурных мероприятий. «Говорю Шелепину, что не всё в порядке у неё со связями. Неразборчивая, болтушка. Очень экспансивная. Когда входит в экстаз, может наболтать невесть что». По мнению генерала КГБ, не только в зарубежных гастролях была проблема: «Решался вопрос о поездке Майи на гастроли в США, а фактически – кому быть ведущей солисткой Большого. Уланова сходила со сцены. Максимова не подросла ещё до таких масштабов, чтобы достойно представлять Советский Союз так, как его представляли до неё, при Улановой». Подчинённые убеждали Питовранова: выпускать Плисецкую опасно.

Но сам Питовранов считал, что с ней надо провести «воспитательную работу». Председатель КГБ в присутствии балерины сказал начальнику Четвёртого управления:

«Уж больно кандидатура такая ненадёжная. Часто не умеет контролировать себя. Слишком разговорчива. Причём увлекается так, что забывает, что можно, а что нельзя. Иногда такой разговор заведёт, что у собеседников просто уши вянут. Всё это её минусы. Плюсы её известны. Но минусов-то не меньше. Поэтому дело очень деликатное».

«Смотрю, она сидит, зубы сцепила, кулаки сжала, вся клокочет, – рассказывал Питовранов, не умолчав и о том, что, пока она у них в КГБ сидела, квартиру поставили на прослушку. – Наутро мне сводочка. Море ярости с вулканами гнева. Плакалась она Щедрину весь вечер».

Питовранов решил действовать именно через Родиона Константиновича: «Произвёл он на меня чудесное впечатление. Честнейший человек. Я его невооружённым взглядом разглядел. Сразу нашли общий язык. Он рыбак, я рыбак. Искусство, литература – словом, разговор вышел замечательный. Я говорю: “Родион Константинович, решается вопрос о Майе Михайловне. Серьёзный вопрос. У неё есть определенные минусы. Я не хочу её охаивать. Но ошибки и недостатки есть. Я очень прошу вас, по-дружески прошу, корректировать эти её эмоциональные выплески”».

В итоге Хрущёв решил выпустить балерину за границу.

– Давайте разрешим ей поехать за границу.

– Она не вернётся. Останется за границей, – послышались возражения.

– Могла она остаться за границей? – спросил Хрущёв. – Могла. Любая страна почла бы за честь. Где угодно она могла заниматься своей театральной деятельностью… Так нельзя относиться к людям, мы сослужим хорошую службу нашему государству, если покажем миру, что больше не придерживаемся сталинских взглядов, доверяем людям. Возьмём крайний случай – она останется. Советская власть от этого не перестанет существовать, хотя нашему искусству будет нанесён чувствительный ущерб, и я бы очень, очень жалел, если бы Майя Плисецкая осталась за границей.

Всесильному «царю Никите» возражать не стали.

Удивительное дело, с Питоврановым Щедрин и Плисецкая… сдружатся. И будут общаться многие годы. Особенно Щедрин – не раз вместе станут ездить на любимую рыбалку. Не только вдвоём: с тем же Дмитрием Шостаковичем, например.

Генерал госбезопасности станет одним из самых преданных поклонников балерины. Плисецкая будет платить ему той же монетой: она умела ценить людей и не забывать добро.

Хотя казалось, что бо́льших врагов, чем КГБ и Плисецкая, придумать сложно. Майя Михайловна знала, что её могут упрекнуть: как же так, они отца безвинно расстреляли, а ты дружбу с ними водишь?!

Да, Питовранов работал в КГБ. Да, генерал. Да, Комитет госбезопастности, как страшный тарантул, покалечил и лишил жизни миллионы людей. В том числе и её близких. Но в этой организации люди были