Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина Страница 51

вечной теме: молодая семья в ожидании первого ребенка, ее тревоги, страхи, надежды. «И вдруг сегодня она родит, — подумал Панютин, — она чувствовала себя так странно сегодня утром. И родит благополучно! И это будет мальчик! — Ему почему-то особенно хотелось, чтобы его первый ребенок был мальчик. — И он закричит, он, ее и мой сын. И она сделается матерью и возьмет его к своей груди, и все это случится на самом деле и случится счастливо, как у других… и вот осуществится наконец то, о чем он мечтал столько лет: осуществится семья… его семья. Что нужно ему еще?»

Но одновременно его беспокоит и другой вопрос: как в новых условиях пореформенной России вести хозяйство таким образом, чтобы не наживаться на крестьянах и не обидеть свое семейство. И кажется, это невозможно и придется выбирать, о чьих интересах заботиться в первую очередь: жены и будущих детей или бывших крепостных, а теперь вольных, но почти лишенных земли крестьян. А потом ему приходится встретиться с той силой, которая сильнее всех его рассуждений.

Третий рассказ «Сон» — еще одна история о магии музыки и о бессилии и силе человеческого сострадания.

* * *

Так почему же в Ясной Поляне собралось так много писателей? Дело в генах? Едва ли. Видимо, секрет в том, что Лев Толстой, этот вечный бунтарь и спорщик, мечтавший о спокойной безмятежной жизни в родной усадьбе, обладал свойством, как сказали бы в конце XIX века, «электризовать» атмосферу вокруг себя. Ему хотелось возражать, хотелось отстаивать свои взгляды, свое право на независимость мышления. И отстаивать на его поле, с его оружием в руках. Не стоит забывать, что в XIX веке не существовало социальных сетей в привычном для нас смысле слова, а те, что были, назывались «салонными разговорами», и передовые молодые бунтари их презирали. Поэтому литература и публицистика становились самым естественным и доступным средством самовыражения, а когда рядом с тобой есть такой пример, такой человек, слова которого будоражат всю Россию и весь мир, то очень трудно удержаться от соблазна сказать и свое слово. Но при этом все они остались «в поле тяготения» Толстого, как маленькие спутники не в силах покинуть поле тяготения Юпитера. В отличие от Федора Федоровича Тютчева, у них не было своего уникального опыта вне мира отца и Ясной Поляны. Они не нашли своей темы, не смогли расслышать своего голоса. Поэтому говорить об их творчестве мы можем только в связи с творчеством Льва Николаевича.

Глава 4

Женский взгляд — Любовь Федоровна Достоевская

Menage a trois[67]: Федор Михайлович, Анна Григорьевна и деньги

У Достоевского складывались сложные отношения с деньгами. Вернее, так: у Достоевского с деньгами был бурный роман, где деньги выступали в роли роковой женщины, этакой Настасьи Филипповны, которая то бросается герою на грудь, то уезжает на тройке с другим. Достоевский, в свою очередь, как и полагается герою романа, то добивался денег, прилагая неимоверные усилия и пускаясь в различные авантюры, то жестоко расправлялся с ними, как Рогожин с Настасьей Филипповной. Последнее — почти не метафора, родные и знакомые прозвали Федора Михайловича «палачом денег», за почти невероятную способность их спускать и раздавать.

Денежная интрига — лейтмотив его реального романа с реальной женщиной — Анной Григорьевной Сниткиной. В очередной раз оставшись без средств к существованию из-за пристрастия к игре, Достоевский заключил с книгоиздателем Стелловским кабальный договор, по которому писатель обязывался до 1 ноября 1866 года написать новый роман для готовившегося к печати собрания своих сочинений. Если он нарушит это обязательство, то на девять лет потеряет право собственности на все свои сочинения — единственный источник своего дохода.

Достоевский по горячим следам задумал роман под названием «Игрок», но решительно не укладывался в сроки. Тогда друзья посоветовали ему взять секретаря-стенографиста. Достоевский полагал, что все секретари — это молодые люди, но, к его удивлению, по объявлению пришла девушка — Анна Григорьевна.

Позже она написала в своем дневнике: «Прощаясь со мною, Достоевский сказал:

— Я был рад, когда Ольхин предложил мне девицу-стенографа, а не мужчину, и знаете почему?

— Почему же?

— Да потому, что мужчина, уж наверно бы, запил, а вы, я надеюсь, не запьете?

Мне стало ужасно смешно, но я сдержала улыбку.

— Уж я-то, наверно, не запью, в этом вы можете быть уверены, — серьезно ответила я».

За 28 дней роман написан и сдан в печать, а Достоевский попросил Анну Григорьевну стать его женой. Сделал он это тоже не обычно, и очень «по-писательски». Однажды он начал рассказывать ей сюжет своего нового романа, героем которого должен стать художник, потрепанный жизнью, немолодой уже человек, который знакомится с девушкой Анной. Она чрезвычайно ему нравится. Далее в своих воспоминаниях Анна Григорьевна приводит диалог, состоявшийся между ней и писателем. Достоевский рассказывал:

«— И, однако, мечта эта представлялась ему почти невозможною. В самом деле, что мог он, старый, больной человек, обремененный долгами, дать этой здоровой, молодой, жизнерадостной девушке? Не была ли бы любовь к художнику страшной жертвой со стороны этой юной девушки и не стала ли бы она потом горько раскаиваться, что связала с ним свою судьбу? Да и вообще, возможно ли, чтобы молодая девушка, столь различная по характеру и по летам, могла полюбить моего художника? Не будет ли это психологическою неверностью? Вот об этом-то мне и хотелось бы знать ваше мнение, Анна Григорьевна.

— Почему же невозможно? Ведь если, как вы говорите, ваша Аня не пустая кокетка, а обладает хорошим, отзывчивым сердцем, почему бы ей не полюбить вашего художника? Что в том, что он болен и беден? Неужели же любить можно лишь за внешность да за богатство? И в чем тут жертва с ее стороны? Если она его любит, то и сама будет счастлива и раскаиваться ей никогда не придется!

Я говорила горячо. Федор Михайлович смотрел на меня с волнением.

— И вы серьезно верите, что она могла бы полюбить его искренне и на всю жизнь?

Он помолчал, как бы колеблясь.

— Поставьте себя на минуту на ее место, — сказал он дрожащим голосом. — Представьте, что этот художник — я, что я признался вам в любви и просил быть моей женой. Скажите, что вы бы мне ответили?

Лицо Федора Михайловича выражало такое смущение, такую сердечную муку, что я наконец поняла, что это не просто литературный разговор и что я нанесу страшный удар его самолюбию и гордости, если