Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина Страница 48

Понятно, почему этот рассказ так нравился Льву Николаевичу, написавшему за два года до того рассказ «После бала». А еще через три года в знаменитой статье «Не могу молчать!», рассказывая о казни крестьян, Толстой-старший скажет: «Все это для своих братьев людей старательно устроено и придумано людьми высшего сословия, людьми учеными, просвещенными».

* * *

Роман И.Л. Толстого называется «Труп». Действие его происходит в Москве в 1880-х годах. Мещанин Иван Петрович Мешков покончил жизнь самоубийством, утопился в Москве-реке. Его вдова, Елена Ивановна, молодая женщина, осталась одна на свете. Она — дочь сельского учителя, «скромная и скрытная по природе», уверена, что «она, дурнушка Леночка, не смеет жить своей жизнью, счастье для других, а не для нее, а ей — ей надо служить, терпеть и не думать, потому что, чем больше думать, тем больнее чувствуется беспросветное одиночество». После смерти отца она жила у скупой и вечно сердитой тетки, в ее доме встретила квартиранта — того самого Мешкова, и вышла за него замуж, потому что он был добр к ней. Но Мешков оказался запойным алкоголиком. Человек добрый и порядочный, он не смог справиться со своей болезнью и предпочел убить себя, но не губить молодую жену. Он надеется, что, когда «развяжет», освободит жену от обузы, она сможет полюбить его приятеля — тоже благородного, но несчастного человека.

Вам ничего не напоминает этот сюжет? Конечно же, это «Живой труп» — пьеса Л.Н. Толстого. Лев Николаевич написал ее на основе реального судебного дела, когда муж-пропойца изобразил собственную кончину, чтобы его жена могла выйти замуж во второй раз. «Труп» Толстого-младшего написан в 1899 году, «Живой труп» Толстого-старшего — в 1900 году. Разумеется, сюжет новой пьесы Льва Николаевича много раз обсуждался в семье. Пьеса Толстого-старшего так и не была опубликована при жизни автора (об этом просили ее «герои» — люди, судебное дело, которое легло в основу сюжета). Впервые ее поставили во МХАТе в 1911 году под руководством Владимира Ивановича Немировича-Данченко и Константина Сергеевича Станиславского; с тех пор было множество постановок и экранизаций. На роман Толстого-младшего, кажется, так никто и не обратил внимания. Его опубликовали только в 1969 году.

Лев Львович

А что же Леля — тот, что получил «часы с цепочкой, кувыркающихся паяцев и органчик с музыкой»? Разумеется, у матери и для него находятся добрые слова. Когда дети разглядывают елку, «мечтательный Леля заметил, что лучше всего это красота елки, и ему хотелось бы подольше ее не разорять…», а позже, когда деревенская детвора приходит за своими подарками: «Леля пристально смотрел на все это, и глаза его устремились на беленькое задумчивое личико 6-летней Акульки Ершовой. Он молча взял из кучи скелетцев ангела с крылышками, которого так красиво, нежно и легко одела его мать, и подал куколку Акуле. Она вдруг улыбнулась, вся просияла и поцеловала куколку».

А отец писал о нем, тогда трехлетием: «…4-й Лев. Хорошенький, ловкий, памятливый, грациозный. Всякое платье на нем сидит, как по нем сшито. Все, что другие делают, то и он, и все очень ловко и хорошо…»

Лев Львович родился в Ясной Поляне 20 мая 1869 года. Учился в частной московской Поливановской гимназии, но учился плохо и с трудом, не с первого раза окончил ее. Возможно, проблема не в способностях и не в прилежании мальчика, а в той подготовке к гимназии, которая проходила под руководством отца, и в его своеобычных взглядах на образование. Когда 12-летний Лева, недоучившись в третьем классе гимназии, ушел из нее из-за болезни, а через два года снова пришел поступать туда, то директор гимназии Л.И. Поливанов написал Льву Николаевичу такое письмо:

«Гр. Лев Толстой, экзаменовавшийся в V-й класс в мае 1884 года, вызвал следующее заключение по совещании всех его экзаменовавших преподавателей:

1. О поступлении в V-й класс нельзя и думать даже при усиленном учении в течение лета.

2. В IV-й класс он может поступить только при усиленных и притом под руководством настоящих учителей занятиях. Он не готов в IV-й класс ни по русскому разбору, ни по географии, ни по древним языкам. Из всего этого его сведения самые отрывочные, сбивчивые (то же по истории и литературе); по географии же нет никаких изменений. Единственный успех с тех пор, как он от нас вышел, — в русском правописании; во всем прочем он пошел назад. Сверх того замечено изменение к худшему в общем настроении ученика. Прежде очень заботливый и старательный успеть в учебном деле, ему тогда даже непосильном, теперь он сделал впечатление какого-то равнодушного ко всякому успеху мальчика. Устной речью не владеет до такой степени, что мы не слыхали ни одного сколько-нибудь удовлетворительного рассказа о чем бы то ни было. Замечена и нервность, так что едва ли можно очень лишать его летом отдыха. Все это привело меня к заключению, что его путь в гимназии испорчен непоправимо. Жаль, что мне неизвестен взгляд медика на его физическое состояние. Если в этом отношении опасности нет, то исправить дело еще можно, взяв к нему настоящего педагога, который прошел бы с ним до 21 августа все курсы III класса и тогда в IV-й класс он экзамен выдержит. На занятия со студентами и тем более занятия безо всякого руководства для таких мальчиков невозможны или гибельны.

Во всяком случае мы не откажемся его проэкзаменовать в IV-й класс в августе. Но, если Вы не устроите, как я говорю, то не придумать ли Вам для него какой-нибудь другой способ обучения, вне гимназии?»

Возможно, Лев «пошел назад» в учебе и его общее настроение «изменилось к худшему», и это было связано с домашними неурядицами. Софья Андреевна вспоминает: «Я видела, как Лева недоумевал, хорошо ли поступает отец, и как ему относиться к его работам в поле и его жизни вообще.

Наблюдательный и чуткий сын мой, Лева, пристально раз посмотрел на меня и говорит: „Мама, вы счастливы?” Я удивилась его вопросу и сказала ему, что считаю себя счастливой.

„Отчего же у вас вид мученический“, — спросил он. Видно, усталость, ночи без сна с ребенком и боли отразились на моем лице, и так как Леве всегда хотелось, чтоб всем было хорошо, чтоб все были дружны и счастливы, — ему жаль стало меня».

Так или иначе, но, окончив с грехом пополам гимназию, Лев Львович поступил на медицинский факультет Московского университета, через год перешел на историко-филологический,