Осада Ленинграда - Константин Криптон Страница 43

class="p1">С началом вымирания населения Ленинграда прекращается действие всяких правил ПВХО. Если раньше движение по улице во время воздушной тревоги было вещью совершенно исключенной и жестоко преследовалось, то в ноябре месяце положение меняется. Опасность, надвинувшаяся на город в виде голодной смерти, была много сильнее, чем немецкие бомбы. В это поверили, видимо, и представители административной власти. Во всяком случае, во время бомбардировок, которые происходили еще некоторое время, люди продолжали двигаться своим путем. Они сами решали, когда есть опасность, когда бомбы падают поблизости, когда следует забежать в подворотню и перестоять у капитальной стены и потом, не теряя времени, идти дальше по своим делам. В конце ноября и в начале декабря прекратились как-то сами собой всякие дежурства и большая часть дополнительных работ. У всех лестничных окон поотрывали даже деревянные щиты для растопки печей. На лестницах было темно, но это положения не изменило. Система затемнения собственных жилищ продолжала неукоснительно выдерживаться. По городу все время сильно стреляли. На это, вообще, не обращали внимания, особенно если стояли в очереди. Только какое-нибудь совсем близкое попадание снаряда заставляло очередь на короткое время рассыпаться, с тем чтобы через 10–15 минут собраться и восстановить прежний порядок. Основная масса людей была честна в этом отношении, и каждый старался помнить, кто за кем стоит – кто «за серым платком», «кто за черным пальто» и т. д. «Рассыпаться» приходилось иногда по несколько раз.

Точные цифры динамики и общих размеров гибели ленинградского населения, если они сохранены органами советского правительства, разумеется, засекречены, хотя, как мы увидим ниже, не полностью. Источником некоторых приблизительных сведений в те дни явились служащие отделов, ведавших выдачей продовольственных карточек, и отделов, ведавших регистрацией (учетом) умиравших граждан. В связи с расширением данных учреждений, а также смертью их кадровых работников было привлечено много людей со стороны, иногда даже в порядке мобилизации. Среди них оказались не только образованные лица, но и люди с большим познавательным интересом к переживаемым событиям. Согласно их сведениям, смертность в первой половине декабря составляла в день 5–6 тысяч человек. Что касается предыдущего периода – второй половины ноября, то предполагали, что она достигала в день уже 2000–2500 человек.

Вымирание ленинградского населения получило на языке медицинской терминологии название дистрофии. Дистрофия имела 3 стадии. Дистрофия первой стадии характеризовалась общим ослаблением организма и сильной потерей веса. Дистрофия второй стадии давала еще большее ослабление организма и потерю веса и сопровождалась рядом болезненных (цинготных) явлений – зуда десен, «мурашек» в верхней части живота, язв, опухания, онемения конечностей, желудочных заболеваний и др. Частично эти явления имели место уже в первой стадии. Во второй стадии люди начинали, по выражению тех дней, «съедать собственные мускулы». Дистрофия третьей стадии, продолжавшаяся в среднем 2 недели, характеризовалась полным обессиливанием человека и смертью. Говорили, что людей, перешедших в третью стадию дистрофии, спасти невозможно. Мне пришлось наблюдать два случая, когда родные слегшего дистрофика достали масло и другие питательные продукты, но сделать действительно ничего нельзя было. В интеллигентских кругах дистрофию третьей стадии называли «критическим периодом». Люди, перешедшие в критический период, становились в большинстве случаев безразличными ко всему окружающему, пребывая в состоянии апатии. Но не все. Некоторые приходили перед смертью в сильное возбуждение – они вспоминали свою прошлую жизнь, пели старые песни, требовали внимания окружающих, хотели жить. Критический период многих протекал даже не «в двух неделях постели», а происходил сразу. Люди падали и неожиданно умирали, идя по улице, стоя в очереди, на работе или у себя дома. Придя как-то в институт, где в промерзших, полутемных комнатах при аудиториях в 4–5 человек происходили занятия, я был буквально атакован каким-то мужчиной невысокого роста. Последний очень энергично высказывал мне, как декану факультета, возмущение тем, что на занятия собралось мало студентов. Я невольно почувствовал, что имею перед собой не обычного активиста, который готовится критиковать меня на ближайшем собрании, но больного человека. Об этом свидетельствовали и его чересчур поблескивавшие глаза. Дав ему кончить, я спросил, с кем, собственно, имею дело и сколько пришло студентов. Оказалось, что это преподаватель черчения, с которым мне не пришлось еще познакомиться. В наступающем семестре он должен вести курс. Что же касается студентов, то присутствует семь человек. Тогда я сказал, что присутствующие 7 студентов вместо обычных 4–5 – даже известное достижение, что объясняется, видимо, большим интересом к его предмету. Это несколько успокоило моего собеседника, но, двинувшись в аудиторию, он все-таки воскликнул: «Да, но я хочу, чтобы были все 25 человек, я хочу бороться за сто процентов». Через 30–35 минут ко мне прибежала студентка, сообщившая, что преподаватель черчения умер.

Были ли какие-нибудь закономерности в самом процессе вымирания населения? Несомненно, были. Надо думать, центральные медицинские инстанции Ленинграда сумели их своевременно найти и изучить. Мы, рядовые свидетели, могли обратить внимание только на отдельные, более выдающиеся факты. Одним из них явилась большая выносливость женщин сравнительно с мужчинами. Женщины тоже вымирали, но держались крепче и дольше. Целый ряд физических работ и обязанностей лег только на женщин. Это можно было видеть простым глазом, обратившись к двум явлениям ленинградской жизни в зиму 1941–1942 годов – смерти и спасения. Что касается первой, то санки с трупами везли больше женщины, а в качестве трупов лежали больше мужчины. Что касается спасения, то на Финляндский вокзал, с которого позже происходила эвакуация и куда не все эвакуирующиеся могли дойти пешком, привозили на тех же санках больше жены мужей, чем мужья жен. Говорили, что скорее других умирали алкоголики по причине двойного страдания – отсутствия пищи и отсутствия вина. Этим объясняли быструю гибель ленинградских дворников, ставшую сразу же ощутительной. Однако когда в марте месяце пришли более светлые дни и начали убирать щиты, закрывавшие нижние этажи, восстанавливая парикмахерские, то выяснилось, что работать некому – вымерли парикмахеры. К этому времени, положим, обнаружилась гибель большого процента работников всех профессий до преподавателей средней и высшей школы. Очень вероятно, что алкоголики умерли раньше. В середине ноября, как-то вечером, я проходил мимо знаменитого Сытного рынка. Уже смеркалось, там почти никого не было. Получив как раз заработную плату (жалованье), я решил все-таки попытать счастья: достать хоть что-нибудь. За одним из зданий мне действительно повстречался одиноко стоящий, невысокого роста, сильно ссутулившийся мужчина. Он держал что-то для продажи. Подойдя ближе, я окликнул его. Мой незнакомец, подпрыгнув как ужаленный, обернулся и исступленно выкрикнул: «Только за вино». На одной из его ладоней был небольшой кусочек хлеба – дневная порция. Долго прожить такой человек не мог.

Исключительная