Американская герилья. Как мы взрывали Белый дом и боролись против войны во Вьетнаме - Билл Айерс Страница 43

боли и, возможно, пару раз даже задремал за рулем. Меня бы это не удивило. Что мне больше всего запомнилось, так это разговоры, разговоры, разговоры, и Фиона следовала за мной в основном молча. Всякий раз, когда я бросал на нее взгляд, она не спала и наблюдала за мной, стоя на своего рода осторожном посту, ее глаза обнимали и принимали. Она ничего не говорила, и я тараторил дальше.

Я знал, что открылось нечто широкое и чудовищное, нечто, чему я не мог дать названия или полностью понять. Мгновение назад Диана была такой яркой – ее запах и ощущения, ее звук и форма, естественная линия нашей любви – такой знакомой и в то же время почему-то такой удивительной каждый раз. Как могла эта простая близость внезапно исчезнуть?

Я начал чувствовать вялость. Я хотел оставаться на месте, но ехал все дальше и дальше. Я хотел, чтобы все замедлилось, оставалось неизменным. Я потерял свой дом и не хотел другого.

Я также хотел знать почему, и я хотел знать, что произошло. Что на самом деле происходило в те последние минуты? Как она выглядела и что сказала? Кто еще там был и что они увидели?

У нас не было плана, что делать. В течение последних месяцев мы пытались создать подпольные коллективы убежденных членов, которые могли бы осуществлять незаконную и тайную деятельность, а затем пережить любые репрессии и, одновременно, с теми же людьми поддерживать открытые организации и публичное присутствие. Возможно, глупо, но это правда. Тайная работа набирала обороты, и все руководство, как правило, уходило в тень, но это все еще была спорная территория, и я не до конца осознавал раскол между наземными и подпольными импульсами. Частью плана был баланс, параллельные усилия, симметрия. Теперь все это исчезло, и я не знал, что делать дальше. Брехт вернулся ко мне – действительно, мы живем в темные века. Земля уходила из-под ног.

Я вспомнил историю о супермагистрали, которая прорезала зеленые холмы, и ранним весенним воскресным утром разлившийся поток обрушил ее часть. Я представлял себе одну несчастную машину за другой, с комфортом выезжающую из поворота, а затем уносящуюся в неожиданную пропасть. Ты исчезнешь прежде, чем твой разум успеет догнать. Я чувствовал то же самое.

Я также вспомнил сон, который приснился мне во время пересечения Северной Атлантики, видение того, как я падаю за борт посреди океана и плыву так быстро, как только могу, в то время как корабль отчаливает и исчезает за горизонтом. У меня было чувство полной заброшенности, абсолютного одиночества, и, наблюдая, как воды смыкаются над головой, я понял, что никто другой никогда не сможет испытать это необычное переживание и что мир, подобно идущему на пару кораблю, будет продолжать оставаться совершенно безразличным ко мне и моей драме. Я проснулся промокшим и замерзшим.

Я вспомнил всю странную панораму своей жизни той ночью, и она пронеслась в головокружительных воспоминаниях, перемежающихся фарами, выхлопами грузовиков и гудками дизеля. К этому времени я был уже далеко от своего дома, вел машину изо всех сил, удаляясь все дальше и дальше. Место, где я вырос, было прямо с обложки Saturday Evening Post – моя обсаженная дубом улица, добровольческая пожарная часть, оживленная парикмахерская Bee. За пределами, конечно, была вселенная, место, которое я даже иногда мельком видел, обычно через National Geographic. Дружелюбные филиппинцы, инструкции с обложки, счастливые гаитяне и солнечная Южная Африка – каждый выпуск – экзотический фестиваль приветливых улыбок и родной груди, мир, увиденный благосклонным императорским взглядом.

Еще в подготовительной школе я слышал наступающие аккорды свободы – этот мой маленький огонек, сначала голоса пели: «Я позволю ему сиять». Вскоре послышались звуки приближающейся войны, а затем нарастающего сопротивления. Одно было ясно. Мир шумно двигался вперед, и я тоже хотел двигаться вперед. Я почувствовал предостережение.

На дороге были поворотные моменты, изломы, и иногда я осознавал их, часто не осознавая гораздо позже. Одно событие, одно действие поглотило другое, и вскоре я оказался в мире последствий. Поезд стремительно мчался под гору, не обращая внимания на мигающие огни или предупреждающие звонки, когда локомотив моего сердца сменил рельсы. Я не знал, где я остановлюсь или где меня могут остановить, но на рельсах уже была кровь, и это было видно.

Всего за несколько дней до этого я вернулся в Чикаго, а затем вихрем пронесся по Нью-Йорку, Вашингтону и сельской местности штата Мэн, где небольшая группа совершила налет на строительный сарай и скрылась со 125 фунтами взрывчатки.

Это было незаконно, да, и опасно, а планы на этот счет были апокалиптическими. Но мы были борцами за свободу, и мы пришли к этому в духе Джона Брауна и Ната Тернера, во имя свободы. Мы знали, что другие заклеймят нас преступниками, а затем попытаются выследить и посадить в тюрьму или убить, но они были неправы, и в любом случае мне было уже все равно. Мы не сдадимся, пели мы, теперь все громче и громче, мы не повернем назад.

Всего четыре дня назад Ральф Фезерстоун и Чи Пейн, которые были друзьями из SNCC, погибли в результате взрыва автомобиля недалеко от Вашингтона, округ Колумбия.

Ставки для чернокожих американцев росли. Я уже видел зрелище танков на улицах и войск, бешено стреляющих в ночь, избитых и окровавленных тел, сложенных перед разграбленными витринами магазинов, как дрова, безумие длилось и длилось дни и недели. Все разваливалось на части, повсюду нарастала энтропия, царила шокирующая атмосфера хаоса, свидетельствующая о пожаре и смерти. Но потом умер Фред Хэмптон, и все это стало очень личным – на похоронах Фреда мои глаза наполнились не слезами, а кровью и жаждой мести. Теперь, когда мы открывали рты, чтобы запеть, мы могли только кричать.

Отряд полицейских в Кливленде вытащил чернокожих мужчин из мотеля и хладнокровно расстрелял их, и теперь, как я думал, мы сравняем счет. Мы несколько раз заходили в их участок, на этот раз под предлогом сообщения об украденном велосипеде. Один из нас открутил вентиляционное отверстие в изолированном коридоре, пока другой стоял на страже; мы запихнули немного динамита с грубым сигаретным запалом в узкое пространство, проскользнули за угол, где встретили нашу группу, а затем побежали. Каким неизбежным все это казалось тогда, каким совершенно невозможным сейчас, когда мы ехали сквозь ночь. Устройство так и не сработало – без кислорода оно исчерпало себя в миллиметре от воображаемого современного Harper’s Ferry, – и я не был уверен, почему нас пощадили.