Революционеры или террористы. Воспоминания участниц Фракции Красной Армии - Инге Фитт Страница 41

Я была потрясена этой сценой и разозлилась на Андреаса за его крики и угрозы. Я сразу же встала на сторону Гудрун: «Оставь её в покое!», – крикнула я Андреасу. Позже Гудрун отвела меня в сторону. Андреас тоже облажался, он сам отвечает за свой пистолет. А потом все эти крики – пустая трата энергии. Но, знаешь, хуже всего для меня то, что я это терпела. Я должна был хотя бы возразить. С моей стороны было глупо просто поддаться ему и не реагировать. Ты понимаешь, о чем я?» Я действительно не понимала.

Когда Андреас обнаруживал, что кто-то совершил ошибку, он мог быть очень вспыльчивым и оскорбительным. Он сам жил в соответствии с критериями, по которым критиковал других, поэтому все в группе принимали его острый язык и вспышки гнева. В то время я ещё не могла представить, как трудно мне будет впоследствии справляться с его критикой.

Однажды ночью Андреас и ещё один член группы пришли ко мне домой. Они были на улице и занимались угоном машин. Когда они пытались взломать одну из них, внезапно появился полицейский с пистолетом. Андреас, который остался в машине, которую они взяли с собой, чтобы быть начеку, бесшумно вышел из машины, подкрался к полицейскому с пистолетом наизготовку, пригрозил ему и крикнул другому парню: «Быстро, уходи отсюда!» Оба побежали к машине, Андреас сделал первые шаги, идя спиной вперёд с пистолетом, всё ещё направленным на полицейского. Затем они запрыгнули в машину и уехали. Выстрелов не последовало.

Теперь они оба сидели, задыхаясь, в моей квартире. Они то и дело подходили к окну и нервно смотрели вниз на улицу. Андреас был в ярости. Он обвинил другого парня в капитуляции: «Почему ты не достал оружие? Или бросился за машину? Или и то, и другое?» Он повернулся ко мне: «Просто стоял там, как тупое животное, ожидая, когда его запрягут». Потом снова к другому парню: «Что с тобой? Ты хочешь драться. Или чего ты хочешь? Свинья могла бы легко достать тебя. Как мы можем полагаться на такого парня, как ты, который трусит, как испуганная собака, когда это важно? Ты должен разобраться, что с тобой не так». Андреас сел, а затем снова вскочил в порыве гнева. Другой парень прикуривал одну галузу за другой и ничего не говорил. Должно быть, он чувствовал себя ужасно.

Использование оружия обсуждалось снова и снова. Когда можно стрелять и в кого? Этот вопрос стал активно обсуждаться, когда во время операции по освобождению Андреаса из тюрьмы в мае 1970 года был тяжело ранен один человек. В частности, Ульрика в своих публичных заявлениях снова и снова обращалась к вопросу о пределах применения насилия. В первом манифесте RAF «Концепция городской герильи», который в основном был составлен Ульрикой, она дала категорическое «нет» в качестве ответа на часто задаваемый вопрос о том, прошла бы акция по освобождению Андреаса так же, если бы освобождающие его предвидели ранения или смерть людей, находящихся в стороне.

Однако эта статья появилась только через одиннадцать месяцев после освобождения Андреаса, а это значит, что многие левые уже составили своё мнение о RAF, как я видела на примере моего парня и Армина Гользема. Гораздо большее место в их памяти и памяти других занимало заявление Ульрики, сделанное на плёнке через три недели после освобождения Андреаса, в котором она сказала: «…мы говорим, что полицейские – свиньи, мы говорим, что человек в форме – это свинья, а не человек, поэтому мы должны с ним бороться. То есть мы не должны с ним разговаривать… конечно, может быть стрельба».

Однажды Ульрика пришла одна. С собой у неё была пишущая машинка и большая кипа бумаг, она села и начала писать. Она работала день и ночь, почти без сна. Она курила и пила кофе литрами. Беспокойство, с которым она печатала одну страницу за другой, поразило меня. Я бы никогда не смогла так работать, и я не знала никого, кто бы обладал такой же решимостью и сосредоточенностью, как она, чтобы закончить работу. Она дала мне прочитать несколько страниц: «Я хочу услышать, что вы об этом думаете». Работа называлась: «Концепция городского партизана», и я упорно продирался сквозь текст. Мне потребовалось много усилий, чтобы понять, что там написано. Когда я закончила, я вернула ей листы и сказала: «По-моему, очень хорошо». Ульрика была раздражена. «Я не хочу слушать комплименты, дерьмо, я хочу знать твоё мнение». Это было то, чего я не могла сделать.

Ульрика и Андреас часами спорили о тексте, спорили друг с другом, но и смеялись вместе. Им нравилось сравнивать себя друг с другом, и они яростно обсуждали разные вещи. Если Ульрике казалось, что Андреас нападает на неё слишком резко, она огрызалась: «Тогда ты пиши!». А он смеялся над ней: «Ты прекрасно знаешь, что я не могу выразить всё так, как ты. Я хорошо представляю, что нужно сказать, но никто, кроме тебя, не может это написать».

Когда друзья спорили, обычно всё становилось очень тяжёлым, как в борцовском поединке. Таким образом, они подталкивали друг друга к более острому мышлению и более точному выражению своих мыслей. Андреас, в частности, был беспокойным, постоянно что-то искал, он не мог оставаться на одном месте от секунды к секунде, его голова была полна дел.

Я спросила Ульрику о параграфе, посвящённом освобождению Андреаса. Да, сказала Ульрика, ответ на вопрос, который так часто задают нам, должен быть дан. Было ошибкой передавать кассету с фразой «…и, конечно, разрешена стрельба», не обсудив её предварительно ещё раз.

В «Концепции городской партизанской войны» есть параграфы, которые мне особенно понравились, например: «Самоуверенность студенческого движения пришла не из классовой борьбы, а из осознания того, что мы являемся частью международного движения, в котором нам противостоит точно такой же враг здесь, как и вьетконговцам там – те же бумажные тигры, те же свиньи». И: «Мы отказываемся полагаться на некую спонтанную антифашистскую мобилизацию перед лицом такого рода государственного террора и фашизма. Мы также не считаем, что выбор пути законности обязательно ведёт к коррупции. Мы осознаём, что наша политическая практика может давать подобные