Уральская катастрофа - Михаил Ильич Изергин Страница 4

Урал, как было уже упомянуто, баснословно богат рыбой. Рыбные промыслы по Уралу и северному побережью Каспийского моря в пределах области составляют главный и излюбленный вид занятий уральца: невод, сеть, багор, знакомая нам рыбница — символы этих занятий оберегаются.

Уралец оберегает свой Яик от покушений и опасностей, с какой бы стороны они ему ни угрожали, с чрезвычайной предусмотрительностью. Уралец перегородил его около Уральска так называемым «учугом», то есть железной по дну реки решёткой, и таким образом прикрепил к водам своего участка Яика крупные породы красной рыбы, такие как осётр, белуга и севрюга; оберегая Яик, уралец до сих пор не допустил ни судоходства по Уралу, ни железной дороги вдоль Урала из опасений, что пароход и паровоз напугают рыбу…

Земледелие и скотоводство составляют дополнительные, но всё же не лишённые большого значения, виды занятий уральцев. Огромные степные пространства области, северной её части, примерно к северу от широты[20] Калмыкова особенно, дают широкие возможности для развития указанных видов занятия, главным образом, скотоводства. На первом месте — друг уральца, — лошадь. Потребность в лошадях обслуживалась конскими заводами, из которых Овчинниковские, Вязниковские и Карповские считаются наилучшими. После разведения лошадей, в порядке степени развития, шло разведение овец, верблюдов и рогатого скота. Привожу маленькую справку, иллюстрирующую размеры овцеводства: сламихинский казак Овчинников[21] до войны определял своё состояние полумильоном голов овец! Если даже полуторатонная белуга и полумильон овечьих голов — факты несколько преувеличенные, они во всяком случае показательны. Что касается земледелия, то оно с избытком обслуживало потребность населения в хлебе. Часть зерна по Уральской железной дороге вывозилась в пределы Европейской России.

Уклад жизни уральца, как об этом уже упоминалось, патриархален. Все заботы по ведению домашнего хозяйства — обработка приусадебного огорода, уборка сена, уход за домашними животными и птицей и так далее, лежит на хозяйке-казачке и, главным образом, на батраке-киргизе. Первая из них выполняет обязанности распорядительного, второй — исполнительного характера. Уралец — глава семьи, имея в своём исключительном ведении вопросы, касающиеся главнейшей отрасли деятельности — рыболовства, в отношении домашней организации — власть законодательная.

Уралец — рыболов и воин, его жена — хозяин. Киргиз — живая сила[22].

В ряду ресурсов Уральской области, в будущем, быть может, не менее значительных, чем Урал по отношению к Уральскому краю, чем Баку и Грозный по отношению ко всей России, надо упомянуть местность Доссор, 75 километров северо-восточнее Гурьева, с источниками нефти, открытыми около 1906 года. До сих пор разработки Доссорской нефти производилась в ограниченных размерах Урало-Каспийским нефтяным обществом. Нефтепровод Доссор — Ракуша[23].

Любезным распоряжением полковника Назарова мне была отведена небольшая, но очень чистая и нарядная комната в доме одной вдовы-уралки, где уже далеко за полночь я нашёл и моего Семёна, и багаж, и уже приготовленную заботой хозяина кровать с таким пуховиком, в котором я утонул! Не знаю, как бы я себя чувствовал на этом пуховике зимой, но теперь, в июне, на Урале, после нескольких хороших рюмок коньяку, я перенести не мог. Велел Семёну поставить походную кровать.

Ориентируя меня в обстановке на фронте Сибирской армии, полковник Назаров сообщил мне, что по последним сводкам, полученным из Омска, где находилась Ставка адмирала Колчака, Сибирская армия находилась в состоянии отступления. Я узнал ещё в Царицыне, что все силы большевиками были брошены на Сибирские армии, что имело печальное для нас значение.

Я долго не мог заснуть.

Ни самые лучшие впечатления, которые остались у меня от часов, проведённых у А. Г. Назарова, ни вера, которая жила во мне, вера, обязанная успехам Добровольческой армии, не могли заглушить зародившиеся во мне сомнения и тревоги. В первый раз мои надежды были смущены и скорее инстинктивно, чем сознательно, предчувствовалось что-то недоброе.

Возможно, впрочем, что мои мрачные мысли усугублялись неимоверным количеством комаров.

Три дня мы оставались в Гурьеве.

Дальнейший путь в Штаб Уральской армии и далее на фронт, путь в 400 слишком вёрст нам предстояло сделать по грунтовой дороге.

25 июля в шесть часов утра на изношенном форде мы покинули гостеприимный Гурьев. Выйдя за город, мы увидели перед собой безбрежную, как море, степь.

Стояли невыносимо жаркие, совершенно безветренные июльские дни: в седьмом часу утра солнце уже жгло немилосердно.

Первые годы моей военной службы я провёл в Туркестане, в стране жаркой, и теперь жару переносил сравнительно легко. Мой бедный Семён, уроженец средней России, буквально от неё изнывал.

Первый день нашего путешествия закончился комически-печально. На полпути между посёлком Баксайским и станицей Тополинской старая колесница короля Форда[24] решительно отказалась двигаться. В неё были впряжены пара верблюдов, по счастью оказавшихся неподалеку от места автомобильной забастовки. Уже сумерками эта пара в роли мотора втащила нас в станицу Тополинскую, обывателям которой, благодаря наступившей темноте, не пришлось видеть торжества верблюда над мотором, конфуза техники перед природой. Успех нашего поступательного движения за этот первый день выразился приблизительно сотней вёрст. В Тополинской мы заночевали.

На следующий день мы продолжили путь на перекладных[25]. Это медленно, но верно.

Дорога от Гурьева до Уральска протяжением около пятьсот вёрст носит название «большого столбового тракта». Этот тракт видел и поэта Пушкина, и работника Емельяна Пугачёва. Он на всём протяжении неуклонно тянется вдоль правого, западного берега долины Урала, редко спускаясь в саму долину, заливаемую во время весеннего половодья и… уклоняясь к западу, то есть в сторону степи. На этот столбовой тракт, как на нитку, нанизаны приуральские станицы на почти равных расстояниях, в среднем 15–20 вёрст одна от другой.

От Гурьева до Тополинской на почти на стовёрстном пути, пройдённом нами в новый день нашего путешествия, закончившегося столь плачевно и даже конфузно, вправо от направления нашего движения мы неизменно видели долину Урала, покрытую сплошными уже пожелтевшими камышами, и в ней Урал с его крытыми извилинами, а влево — необозримую, монотонную, сожжённую солнцем степь. Никаких признаков жизни, если не считать нашего тарантаса, двигавшегося в облаке пыли, им производимом. На этом пути мы проехали ряд станиц — Редутскую, Сарайчиковскую, Яманхалинскую, Баксайскую, одна на другую похожих, одна от другой отличающихся по названию и величине. Вообще размеры приуральских станиц весьма значительны — пятьсот, шестьсот дворов в среднем. В центральной части каждой станицы неизбежно площадь с церковью, школой, почтой и станичными