Годы и минуты - Иван Иванович Гудов Страница 4

Сперва мне не доверяли, думали, что я вру, давали с опаской, а потом убедились, что часы у меня в руках действительно оживают. И я стал немного подрабатывать на починке часов.

Но однажды мне попались какие-то уж очень запущенные ходики. Я взял их в лес, где пас лошадей. Провозился с часами долго, но заставил их итти; повесил для проверки, пустил.

Часы пошли. Я успокоился, решил вздремнуть полчасика, благо часы идут, время я знаю — значит, поспею домой к сроку, когда надо лошадей пригонять.

Спал я, казалось мне, недолго. Открыл глаза, смотрю — совсем темно, а на часах времени совсем еще немного. Должно быть, отстали мои ходики, обманули меня. Хватился я, а одной лошади моей нет. Что тут делать? Я решил сделать так: сейчас я скорее угоню лошадей домой, а потом пойду разыщу пропавшую и на этой же лошади отправлюсь в ночное.

Так я и сделал. Пригоняю лошадей, а хозяин вдруг говорит мне:

 — А где же моя лошадь?

— Да где-то отстала, — говорю, — я пойду сейчас за ней.

Он накинулся на меня:

— Пойдешь!.. Куда ты пойдешь? За костями пойдешь. Ее, наверное, волк съел.

А у нас там действительно было много волков. Ругался, ругался хозяин, но я уже не стал его слушать и побежал обратно к лесу, обещая сейчас же привести лошадь.

Иду я и все думаю: почему же это мои ходики отстали? Все как будто правильно починил. Вдруг слышу — совсем рядом фыркает, стучит ногами моя лошадь.

«Ах, — думаю, — куда зашла, дрянь этакая!»

Подбежал я ближе — что такое? Глаза уж больно ярко в темноте горят. Батюшки! Волк!..

Я испугался. Лошадь была спутана и не могла бежать. А волчище ходит вокруг нее, охаживает и все норовит за хвост ухватить. Волки обычно берут жеребят за загривок. Но это была высокая лошадь, и до загривка волку было не достать.

Тогда он схватил ее за хвост и стал тащить к себе. Это такой хитрый волчий расчет. Лошадь рвется, а волк ее внезапно отпускает, и лошадь сразу валится на передние ноги. В этот момент волк и прыгает ей на шею.

Я вижу, что волк уже схватил мою лошадь за хвост и рычит, тянет. Нужно помочь коняге. А как помочь? У меня с собой ни палки, ни кнута. Да и камня нет поблизости.

Тут я заорал. Волк припал на зад, а лошадь как зафыркала, взбрыкнулась, да и ударила его задними копытами. Волк завизжал. А тут я еще закричал что есть духу, засвистел, заулюлюкал, и волк кинулся наутек.

Волк удрал, но лошадь моя сама была хуже всякого зверя. Она храпела, лягалась и ни за что не давалась в руки. Уж как я ее ни называл, и ласкал, и ругал, и честью просил, и клял последними словами.... Битый час я с нею возился. Потом кое-как успокоил, распутал, но она все озиралась по сторонам, все вздрагивала. С трудом вспрыгнул я на нее, и она мигом донесла меня до дому. А сама вся в мыле, топчется и глазом поводит.

Да и сам я с перепугу, верно, хорош был.

Вместо благодарности получил я от хозяина две хорошие оплеухи. Изругали меня порядком. Забрался я к себе в сарай, подкоротил маятник у ходиков, которые меня подвели, и еще раз продул, прочистил механизм, повесил часы над головой.

И вот я сплю. Тикают ходики, и снится мне, что на добром сером коне в яблоках прискакал я в свою деревню и лошадь эта моя, моя собственная, на задние ноги приседает, передними копытами переступает, хвост держит на отлете. Пляшет конь посреди улицы, а вся деревня сбежалась и дивится: «Ай да Ванька, ай да Гудов! Гляди, какого коня заработал!»

Часто мне снился этот серый в яблоках жеребец. Это была мечта моя, тесная сиротская дума: выйти в люди, купить лошадь и непременно серую, какая была у одного из состоятельных мужиков нашей деревни, и на серой этой лошади примчаться в Дебри, где меня считали промеж себя чудаком, хотя и давали мне навивать кнуты и чинить ходики.

ГЛАВА III

КРАСНЫЕ И БЕЛЫЕ

Темно, как в чаще лесной, было тогда у меня в голове. От заезжих людей слышал я, что земля велика и будто бы даже кругла и стоят на ней большие города, где столько людей, сколько звезд в небе.

Мне не верилось. Земля мне казалась большой, нескончаемо большой, но пустынной. Такой представлялась она мне, когда я должен был, отправляясь на работу, на пастуший промысел, пройти на своих на двоих сперва сорок пять километров от Дебрей до Сухиничей, а потом — двадцать пять километров от Суходрева до Подосинок, где встречали меня, приветливо мыча, знакомые мои коровы.

Грамотные люди говорили, будто все, что имеется на земле, записано в книгах и кто прочтет эти книги, тот узнает все на свете. Но читать я не умел.

В Дебрях у нас была школа. По тем временам она считалась большой. В ней были две классные комнаты, и в каждой комнате сидело по два класса. Занимались так: учительница одному классу задает урок, и, пока этот класс сидит учит, она с другим занимается.

Мне шел десятый год, когда я в первый раз, вернувшись из Подосинок, записался в школу. Проходил три дня. Вдруг учительница объявляет: дров нет, общество не заготовило, учиться нельзя. Надо, чтобы ребята сами дрова достали.

Собрались мы всей школой и пошли в лес добывать дрова. Поблизости от школы была березовая рощица. Владел ею наш поп. Вот я возьми да и предложи:

— Чего итти далече-то? Давайте нарубаем тут дровец, в поповой роще. Не убудет его!

Деревенские наши ребята поддержали меня. Но с ними стали спорить два парня — сыновья дебревского кулака Зарецкого. У него была большая лавка, чайная, маслобойня, промышлял он и лесом. Одна из дочерей Зарецкого была учительницей в школе. Заспорили с нами братья Зарецкие:

— Не смейте в поповский лес лазить!

Отпихивают нас на дорогу, замахиваются кулаками. Кончилось тем, что задрались мы с ними. Хотя и были они парни здоровые, но отлупили мы их крепко и запаслись поповскими дровами.

Попало мне после за поповскую рощицу!

Зарецкие нашептали обо мне своей сестре-учительнице. Та перво-наперво посадила меня в холодный сарай. Просидел я в нем голодный целый день. На другой день в школу явился поп.

Поп у нас был