Победитель. История русского инженера - Вячеслав Васильевич Бондаренко Страница 34

Номера 1сс, 179сс и 222сс. Согласно им, я должен развернуть производство танковых моторов и танков Т-60. В следующем месяце дать 50 танков, в сентябре 300, в октябре 650, в ноябре – тысячу, и так далее. Да с сентября выпускать минометы, корпуса снарядов, автоматы, да сто наименований штамповок и поковок к зениткам, да плюс с 1 октября выпускать авиамоторы М-17. То есть быстро и минимальными средствами из автомобильного завода сделать военный. Сохранив притом производство грузовиков и вездеходов…

– Я не вполне понимаю… – протянул Питовранов.

– …и решить эту задачу могут два человека, – спокойно договорил Лоскутов, глядя в окно. – Упомянутые вами Липгарт и Кригер.

На лице молодого капитана ГБ отобразилось замешательство.

– А… другие эту задачу решить не могут? – протянул он.

– Могут, – кивнул Лоскутов. – Только времени на это у них уйдет втрое больше, правительственное задание будет сорвано… – он взглянул на Питовранова, – …а не обеспечившие выполнение понесут наказание по законам военного времени. В том числе и те, кто лишил завод бесценных специалистов.

– Я не понял, вы мне что – угрожаете? – Голос начальника облуправления стал жестким.

– Ну что вы, – примирительно отозвался директор. – Просто предлагаю вместе найти решение вопроса.

Раздался стук в дверь. Секретарша молча положила на стол директора две папки с личными делами и тут же вышла. Питовранов непонимающе смотрел на Лоскутова.

– И как именно?

– Ну, вы же знаете… – Лоскутов взял со стола папку, помахал ей в воздухе. – Было бы личное дело, а погубить человека на его основании можно всегда. Или спасти.

Он раскрыл дело. К первой странице была приколота крупная фотография Липгарта.

Питовранов, помедлив, взял вторую папку, раскрыл и увидел снимок человека со сдержанным, замкнутым лицом. Ниже было крупно написано: «Анатолий Маврикиевич Кригер».

Некоторое время в кабинете стояла тишина. Слышался только шелест переворачиваемых страниц.

Наконец Лоскутов неторопливо проговорил:

– Ну вот посмотрите. Мать Липгарта, Адель Армандовна, урожденная Пельтцер. До революции – голландскоподданная.

– А у Кригера – бабушка русская… – произнес Питовранов, листая дело. – И вот копия документов матери… Православная.

– Ну вот видите, как хорошо, – кивнул Лоскутов. – То есть Липгарт у нас, получается, кто по матери?

– Голландец… – неуверенно протянул Питовранов.

– А Кригер так и вовсе русский. Никакие они не немцы. И в Казахстан высылать попросту некого. Правильно?

После длинной паузы Питовранов медленно закрыл дело и встал.

– Я рад, что мы так быстро нашли решение вопроса, товарищ директор, – официальным тоном произнес он.

Лицо Лоскутова потеплело. Он протянул визитеру руку.

– И я очень рад, товарищ капитан. Всего вам самого доброго.

* * *

Да, Липгарт знал, что имел в виду директор, когда говорил, что ему не привыкать выручать его.

– Иван Кузьмич, думаешь, я об этом забыл? – после паузы тихо проговорил Главный. – Да я и все мои тебе по гроб жизни обязаны. Но тогда я тебя ни о чем не просил. А сейчас – прошу. Помоги. Мы же все это можем прямо здесь и сейчас решить. И все будут довольны. Я обещаю.

Лоскутов прищурился, покачал головой – не то одобряя, не то осуждая коллегу.

– Смотрю я на тебя иногда, Андрей Саныч, и не понимаю: то ли ты шибко смелый, то ли дурной…

– Для кого как, Иван Кузьмич. Ну так что? Что скажешь?

Директор тяжело вздохнул:

– Липгарт, ты ж и мертвого уговоришь…

Глава 17

По дороге домой

Дорога Москва – Горький, 21 февраля 1945 года

На обратном пути Липгарт сам вел головную «Победу». На заднем сиденье похрапывали коллеги, Кригер и Сорочкин. Раскручивалась в свете фар холмистая дорога, по которой стремительно текли белые струи поземки. Иногда проносились мимо темные, неосвещенные деревенские дома, поникшие под снегом деревья, мрачные, словно призрачные силуэты полуразрушенных сельских храмов… Измученная еще одним днем страшной войны страна отсыпалась после тяжелого труда, чтобы завтра начать все сначала.

Липгарт любил это ощущение русской ночной дороги, когда можно ехать часами и не встретить ни одной живой души, ни одной машины. Только рядом с большими железнодорожными станциями было оживленно: маневрировали грузовики, ворочали длинные шеи краны, рычала подогнанная на погрузку боевая техника. И снова тишь, темень, белые змеи метели да выбоины на мостовой, успевай только руль поворачивать …

Конечно, это не сравнится с американскими хайвэями, которых он навидался во время двух командировок в Штаты и по которым можно было идти со скоростью семьдесят миль в час. Когда-то, в начале 1930-х, и горьковское щебеночное шоссе считалось достаточно скоростным, легковые машины выжимали здесь девяносто-сто километров в час. В скоростном пробеге 1929-го победитель на «Форде» дошел от Москвы до Нижнего за 6 часов 45 минут. Но уже в середине десятилетия дорога находилась в безобразном состоянии. Асфальтированный участок до Ногинска был еще более-менее приемлем, а вот дальше начиналось настоящее мучение. Недостатки пытались устранять, но лишь на отдельных участках. Окончательно не до ремонта стало в военное время. Но ничего, разобьем фашистов и настроим и себе нормальных дорог. А пока – какие есть, зато все наши.

Несмотря на поздний час и усталость, думалось хорошо. Правда, мысли были невеселые. И зачем, спрашивается, мотались в Москву? Неделю зря проторчали в гостинице ЗИСа на Автозаводской улице, всякий день ожидая вызова в Кремль. Акопов подогревал ожидания: мол, вот-вот уже. Но никакого «уже» так и не настало. Так что пришлось возвращаться несолоно хлебавши.

На «смотрины» ездили грузовики ГАЗ-51 и ГАЗ-63 и две «Победы» – шестицилиндровая и четырехцилиндровая. Вторую построили в январе 1945-го – Лоскутов сдержал обещание. Правда, основной по-прежнему считалась машина с «шестеркой». Внешность новинки немного изменилась: вместо надписей «Автозавод имени Молотова» по краям капота появилась красивая эмблема в виде буквы М с цифрой

20. Но задние фонари по-прежнему размещались вертикально (горизонтальными они станут лишь на третьем и четвертом экземплярах). Первую машину, изначально полностью серую, в декабре 1944-го перекрасили в нарядное сочетание глянцевито-черного и серого, а вторую машину – в бежевый цвет. Номерные знаки – соответственно – Проба ГД 20–45 и Проба ГД 20–54.

Обе «Победы» подвергались самому тщательному тестированию: заводские испытатели Глеб Зяблов и Михаил Метелев гоняли их по дорогам с разными покрытиями: грунтовой, булыжной, асфальтовой; сопоставляли характеристики с «эмкой» и трофейным «Опель-Капитаном». Глушитель от ГАЗ-51, халтурно сделанный Лещуком, переустановили заново. Но самому Лещуку Липгарт не сказал об этом ни слова. Не справился – до свиданья. В душе он просто поставил на этом человеке крест.

А потом настало 13 февраля. Отправлялись в Москву торжественно, сделали даже фото на память. Но в