Избранное - Чезар Петреску Страница 30

его выбросить объедки на двор. Было морозно, как сегодня, время позднее. Иону стало холодно и страшно. Он вышел в коридор, сжав крошки в кулаке, притворился, что приоткрывает дверь наружу, но не вышел, а бросил крошки в печку, которая топилась из коридора. Тотчас же запахло горелым хлебом, словно в подтверждение того, что ни один грех не остается скрытым. Ион быстро захлопнул дверь и, войдя, начал безостановочно болтать, чтобы отвлечь внимание тетки.

Старушка подняла глаза от вязания:

— Тебе не кажется, Ионел, что пахнет горелым хлебом?

— Да откуда? — соврал он, не покраснев и потянув носом. — Тебе почудилось, тетя.

Она называла его Ионелом…

Теперь уже нет никого, кто бы назвал его ласкательным именем. Теперь он один-одинешенек, самый одинокий человек в этом городе. Более одинокий и более голодный, чем нищие в лохмотьях. Никогда он бы не поверил, что можно на самом деле умереть с голоду. Его дядюшка, писарь Тэсикэ, горько предостерегал его:

— Брось ты, парень, эти глупости с писательством и прочим вздором, не то с голоду помрешь! Лучше выучись ремеслу какому или устройся на службу!

Тогда Ион лишь презрительно улыбался: какие отсталые идеи у глупого старика… А теперь он отдал в заклад и его палку: посох с утиной головой из слоновой кости. Он продал и заложил буквально все: часы, запасную пару одежды, книги — все, что можно было обратить в деньги. И вот теперь он уже третий день голодает. Голод выгнал его из берлоги хозяина Панайоти, где от холода замерзли чернила в чернильнице, и он стал бродить по улицам в надежде на чудо: быть может, кому-нибудь понадобятся его рукописи, его руки, его немногие знания…

Он думал: «Пусть свершится чудо…» И действительно, ему стало казаться, что только чудо может отвратить навалившееся на него несчастье. Пока у него были дрова, он сидел за письменным столом до глубокой ночи. Когда дрова кончились, — лежал, съежившись от холода, в постели.

На рождество он продал одежду. Под Новый год раздобыл двадцать лей за трость; эти деньги ростовщик дал ему, быть может, только потому, что прочел в его глазах безнадежную мольбу. И у ростовщиков иногда бывает сердце! А может быть, трость стоила в десять раз дороже, как настоящий музейный экспонат для коллекционеров. И зачем только он так глупо раздал перед отъездом свою коллекцию почтовых марок на память всем мальчишкам с родной окраины…

Бикэ Томеску укатил в турне; он присылает иллюстрированные почтовые открытки с веселыми приветами и с подписями незнакомых веселых собутыльников. Мирел Альказ, недавно вернувшийся с каких-то конгрессов и конференций из-за границы, снова ограничивается посулами и обещаниями. Журналы равнодушно приняли рукописи Иона, предложив ему заглянуть через недельку-другую. Через пять дней надо платить за квартиру… Иначе Панайоти выкинет его сундучок с оставшимся скарбом на улицу, и ему останется только замерзнуть в каком-нибудь пустом вагоне на запасных путях или на скамье в саду Чишмиджиу, как умирают бродяги.

Гудок автомобиля заставил его отойти на тротуар.

В закрытой машине сидел банкир Альфред Гольдам со своей рыжеволосой супругой, закутанной в дорогие теплые меха. Оба чему-то смеялись, оба были круглолицые, бело-розовые и толстые: отвратительная толщина! Бесчувственное, животное благополучие! Таковы сейчас все прохожие, которые толкают его на ходу, бросают на него враждебные или равнодушные взгляды и бегут дальше, подхлестываемые морозом.

Когда он приехал сюда, полный наивной молодой решительности, он хотел завоевать всех и вся, покорив их воображение. Потрясти их равнодушие своим творчеством. Смягчить человеческие сердца, показав им несправедливое, мучительное, чудовищное в обыденной жизни… Тогда он никого не ненавидел, ибо в каждом живом существе угадывал скрытое страдание. Свои произведения он хотел сделать целебным бальзамом. И, готовясь завоевать имя, славу и деньги, он представлял себе рыцарскую красивую борьбу, победив в которой он обернется с улыбкой, словно чемпион по фехтованию, награждаемый аплодисментами.

Теперь ему хотелось бы победить жестоко, грубо, чтобы поставить их всех на колени, швырнуть им в лицо свое презрение, отхлестать свистящим бичом за их сытое бесчувствие. С болезненным удивлением он научился презирать и ненавидеть. Голод заставлял его стискивать кулаки в холодных пустых карманах.

Часы на дворце показывали одиннадцать. Он поспешно повернулся, словно человек, что-то позабывший, чтобы не казалось, что он слоняется взад и вперед без всякой цели. Дойдя до отеля «Континенталь», он решился войти и погреться в холле.

— Господин Константинеску из Ботошани у себя в номере? — спросил Ион у портье.

Тот даже не взглянул на табло с ключами.

— Господин Константинеску из Ботошани у нас не останавливался… Может быть, вам нужен Димитрие Константинеску из Крайовы, такой высокий господин с бородой? А может быть, господин депутат Арманд Константинеску из Джурджу?

— Нет, нет! — убежденно настаивал Ион Озун. — Константинеску из Ботошани. Странно, что он еще не приехал. Он написал мне и назначил здесь встречу!

Чтобы подтвердить свои слова, он полез в карман за каким-то конвертом и сделал вид, будто весьма раздосадован этой неточностью господина Константинеску из Ботошани.

— Может быть, он сейчас приедет, — благодушно предположил портье. — Поезд из Молдовы прибывает в двенадцать часов. Зайдите попозже.

Ион Озун озабоченно призадумался и после сложных соображений принял решение:

— Лучше я подожду. Не хотелось бы его упустить.

— Пожалуйста! — указал портье на соломенное кресло.

— Уф, — облегченно вздохнул Ион Озун, придвигая кресло как можно ближе к батарее центрального отопления.

Согревшись, он увидел будущее в более розовом свете.

Мимо взад и вперед сновали торопливые приезжие и посетители. Кто-то, отойдя в уголок, озабоченно шептал:

— Зайди к Горовицу и сейчас же отправляйся вместе с ним в министерство. Проследи за оформлением документов! И не давай денег, пока не получишь приказа на руки. Не то тебя надуют!

Вошла дама, нагруженная пакетами, и, оставив их у портье, уселась в кресло напротив и