Серебряный шар. Драма за сценой - Виталий Яковлевич Вульф Страница 30

Погода пуще свирепела,

Нева вздувалась и ревела,

Котлом клокоча и клубясь,

И вдруг, как зверь остервенясь,

На город кинулась…

Возникали ассоциации, совсем не связанные с «Медным всадником».

Потом, когда я учился в заочной аспирантуре и два раза в год приезжал в Москву, оставаясь здесь каждый раз месяца на два, на три, я почти ежедневно бывал в маленькой квартирке Дмитрия Николаевича на улице Вахтангова, на первом этаже. Дверь у них никогда не запиралась, постоянно бывали люди. В его крошечном кабинетике все стены были завешаны фотографиями с надписями – портреты Ахматовой, Книппер-Чеховой, Улановой, Рихтера, Нины Дорлиак, Качалова висели впритирку друг к другу. Везде он бывал, и везде был любим. Домом правила Валентина Павловна, в прошлом певица, не сделавшая карьеры и целиком посвятившая себя Дмитрию Николаевичу и девочкам.

Работал Журавлев очень много, часто ходил в дом Елизаветы Яковлевны Эфрон – с ней он очень считался, она была его режиссером. Казалось, время уже поменялось, Сталина не было, Берии не было, у власти был Хрущев, уже наступила «оттепель», но Дмитрий Николаевич никогда не говорил, что Елизавета Яковлевна была родной сестрой Сергея Эфрона, мужа Марины Цветаевой, и что с гениальным поэтом он был знаком. Уже спустя годы я узнал, что он бывал в Болшеве, был хорошо знаком с Сергеем Яковлевичем и читал Марине Цветаевой пушкинские стихи.

Журавлевым очень увлекались в те годы. Вспоминается любимый им Чехов: «Шуточка», «Тоска», «Красавица», «Муж» и абсолютный шедевр – «Дама с собачкой». «Шинель» Гоголя, «Певцы» Тургенева – все это он читал в концертах, собиравших полные залы.

Однажды, когда впервые была издана Цветаева, Валентина Павловна рассказала мне, что они были с ней знакомы и что она бывала у них дома, а Дмитрий Николаевич вспоминал, как она много курила и глаза ее горели странным блеском, но про Болшево – ни слова. Когда слава Цветаевой после первых публикаций стала расти как снежный ком, Журавли переживали: им казалось, что она принадлежит только избранному кругу.

Дмитрий Николаевич бывал у Ахматовой, преклонялся перед нею; всякий раз подробно рассказывал о своих визитах к Книппер-Чеховой – ее он очень любил, и то, что она была женой его любимого писателя, наполняло его гордостью и неутихающим восхищением. У них на кухне я помню Рихтера и Нину Дорлиак. Валентина Павловна дружила с Ниной Львовной, они были на «ты». Отчетливо помню вечер у них за столом, когда сидели Рихтер, его друг, Нина Львовна и приехавший из Ленинграда театральный критик Симон Дрейден. Я пришел из Большого театра (молодая и очень модная – к сожалению, недолгое время – балерина Елена Рябинкина с Леонидом Ждановым танцевали «Лебединое озеро»), а у Журавлевых, как всегда, много гостей. Обсуждали «Пять вечеров» Володина, спектакль театра-студии «Современник» (играли в помещении филиала МХАТа). Забежала – после «Идиота» с Гриценко и Борисовой – жившая с Журавлями в одном подъезде актриса Вахтанговского театра Ксения Ивановна Ясюнинская, неровная по характеру и острая на язык (в «Идиоте» она играла крохотную ролишку горничной Кати). Все вперемежку делились впечатлениями. Рихтер очень любил театр, его лицо, манера вести диалог, молчаливые взгляды, которыми он обменивался со своим другом, – все врезалось в память.

Меня тут же начали расспрашивать о Марии Ивановне Бабановой – сильнейшем увлечении моей жизни, я старался не пропускать ее спектаклей и к тому времени уже часто бывал у нее в доме. Ее отшельнический образ жизни, нелюбовь к «тусовке» и тень ее гениального актерского дара вызывали особый интерес.

Дмитрий Николаевич любил мои «показы» Марии Ивановны и мог бесконечно слушать рассказ, как я впервые увидел Бабанову. Мы с моим товарищем университетских лет Юрием Орловским (ныне профессором, доктором юридических наук) сбежали с занятий и, проходя мимо Московского театра драмы (так назывался тогда Театр имени Маяковского), увидели толпу в поисках лишнего билета. Шла «Таня» Арбузова. Мы решили, что это пьеса о Зое Космодемьянской, героине Великой Отечественной войны, достали у перекупщиков билеты на ярус и с любопытством начали смотреть на сцену. Появилась маленькая, немолодая женщина с неземным голосом. Сразу поняли, что это не Зоя Космодемьянская, а потом, в антракте, молчали и только горько плакали над судьбой маленькой Тани, не замечая ни возраста актрисы, ни того, что это старый спектакль (он шел уже десять лет). После конца аплодировать мы не могли, мне кажется, что больше никогда я в театре так безутешно не плакал. Спектакль был поставлен замечательным режиссером Лобановым.

Потом я еще много раз смотрел «Таню» и «Собаку на сене». У меня сохранилась программка: 27 сентября 1953 года, утром «Собака на сене», Диана – Бабанова, вечером – «Таня», Таня – Бабанова. Дублеров у нее было много. Диану играли Карпова и забытая сегодня актриса Матисова, а Таню – и Гердрих, и Карпова, и Галина Анисимова, но Бабанова оставляла всех в тени. Это была великая актриса.

В сотый раз повторенный при гостях Журавлевых рассказ о первой встрече с Бабановой на сцене был встречен дружелюбным смехом. Симон Давыдович Дрейден начал рассказывать, как Бабанова играла недавно в Ленинграде в маленьком театре пьесу Джеймса Барри «То, что знает каждая женщина». Ему казалось, что это не было абсолютной победой, он считал, что ей надо переходить на другие роли, восторгался ее Софьей в «Зыковых», Раневской в «Вишневом саде» (этот спектакль она играла очень мало). Потом заговорили о Пастернаке, и театральная тематика улетучилась…

Театральная Москва тех давних лет производила странное впечатление. Шло очень много плохих пьес. В Малом театре я сбежал в антракте с пьесы Погодина «Когда ломаются копья», не спасал даже Игорь Ильинский. Любил старую прекрасную артистку Малого театра Евдокию Дмитриевну Турчанинову, из-за нее пошел смотреть пьесу Софронова «Иначе жить нельзя». Состав великолепный: Менжинский, Владиславский, Штраух (он тогда еще не перешел в Театр имени Маяковского), – а смотреть было невозможно.

И рядом, в том же Малом театре, шел «Пигмалион» с Дарьей Зеркаловой. Это была блестящая актриса. Сегодня она почти забыта. В кино не снималась.

Москва обожала Зеркалову. Изощренное комедийное дарование и заразительное обаяние. Острый драматизм и великолепное владение формой. В Малый театр она пришла в 1938 году, ее роли: Евгения Гранде в одноименной инсценировке романа Бальзака, Глафира в «Волках и овцах», Королева в «Рюи Блазе» Гюго и миссис Эрлин в уайльдовском «Веере