Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович Страница 27

Целую, целую, держись, моё золото, твой Р.».

Вот что Майя Плисецкая написала об Улановой.

«Я знала о её болезни. Но потом донёсся слух: Уланова поправилась и появилась в театре. Люди уходят – это естественно. И всё же никогда не бываешь готов к их уходу – испытываешь недоумение и печаль. Печаль, печаль… Я много работала с Галиной Сергеевной, она даже была моим репетитором: некоторое время, правда непродолжительное, я готовила с ней “Лебединое озеро” и “Конька-Горбунка”. Мы вместе занимались в классе, вместе репетировали, снимались в кино и танцевали в одних спектаклях. Может быть потому, что она была чрезвычайно сдержанным человеком (другого такого я не знаю), я любила бросить ей неожиданную реплику на сцене. Уланова была прекрасной, чуткой партнёршей – реагировала мгновенно. Это редчайший дар.

Она, безусловно, была очень талантлива – успех, тем более такой, с неба не падает. Я бы назвала её одной из самых эстетичных балерин. У неё было изумительное чувство линии, позы, она в совершенстве владела своей великолепной стопой. Не требовалось, чтобы Уланова делала большой прыжок или высоко поднимала ногу: и мелкие её движения производили потрясающее впечатление, потому что были выверены и очень красивы. Она серьёзно работала – не то что до седьмого пота, можно 100 часов работать, а толку не будет никакого, – работала умно. И всегда добивалась максимального результата. Достоинства свои умела подать самым выигрышным образом. Потому что видела себя со стороны. Тоже редкий дар. Обычно видят только то, что хотят видеть, но Уланова не была самовлюблённой.

У неё не было безумного количества ролей. Но те партии, которые она танцевала, она танцевала прекрасно. Лучшими её ролями, не будучи особенно оригинальной, считаю Джульетту, Марию и Жизель. Жизель её была непостижима. В сцене сумасшествия голубой луч направляют на всех, но все, как были, так и продолжают оставаться живыми. Уланова же на самом деле выглядела мёртвой. И во втором акте совершенно невесомая, как будто даже прозрачная, представала уже настоящей тенью. Я, Мирта, ощущала присутствие на сцене чего-то призрачного, потустороннего… Неужели её действительно больше нет? Казалось, была и будет вечно.

Я помню Уланову столько, сколько себя. Хочу сказать ей вслед: мир праху твоему. Это важно. Мне кажется, она была глубоко верующим человеком.

Майя Плисецкая».

Глава девятая

«Кармен – это я. Это больше, чем я думала»

«Мне Фурцева 40 лет назад сказала: “Кармен умрёт!” Я ей ответила: “Кармен умрёт тогда, когда умру я”. Сейчас уже могу сказать: “Я умру, но Кармен нет. Это больше, чем я думала”».

«Плисецкая не ошиблась. Это действительно так. Нет ни одного дня, чтобы где-то в мире не звучала непокорённая музыка», – сказал мне Андрис Лиепа. В сотнях театральных залов свободолюбивая Кармен вновь и вновь вызывает на любовный поединок своего Хосе. И как её не «заездили», – лишь только раздаются первые жгучие аккорды, окунаешься в этот вихрь, в эту страсть, в этот зной…

Неизменна «Кармен» и на сцене Большого театра. Новое поколение, познавшее, кажется, всё вплоть до искусственного интеллекта, по-прежнему с головой окунается в живую, непридуманную, обжигающую страсть. И искренне не понимает, что же такого несовместимого с системой было в спектакле? Почему его запрещали, почему Плисецкая просто выгрызала его у советского культурного начальства. Ничто не стоило ей столько крови. И даже спустя десятки лет она заводилась с полоборота.

– Когда я вижу сейчас голых, таких, сяких на сцене, я радуюсь и потираю руки: вот вам, ешьте! Нам-то ничего не разрешали! Ведь получалось, что коммунисты в шубах делали своих детей.

Когда одна современная прима Большого театра спросила как-то, что же тут такого сексуального, я ответила – не знаю. Но так тогда понимали слово «секс». Есть вещи, которые не поддаются объяснению. Это или есть, или нет. Вот в дуэте с Хосе я должна была сесть на шпагат.

– Вы сделали это?

– Сверху опускали занавеску и выключали свет! На это нельзя было смотреть! Самое страшное для тогдашней власти – секс. Мы должны были все быть кастрированными. Фурцеву я не вспоминаю плохо, она сама страдала и мучилась от советской власти, которая на неё давила. Но «Кармен» она принять не могла, её бы просто сняли. Фурцева говорила мне: «Майя, прикройте ляжки!» И это при том, что в классической-то пачке ляжки открытые, то есть логики вообще никакой. Мне говорили: вы сделали женщину лёгкого поведения из героини испанского народа!

И вот тут Плисецкая звонко рассмеялась: «А она что – Долорес Ибаррури?!»

У меня самого, если честно, своя Кармен. В деревне, где я вырос, в магазине продавался одеколон «Кармен». Простенький такой флакончик. Сногсшибательная, с пышной розой красавица, не то испанка, не то цыганка – на этикетке. По цене 67 копеек, по-моему. По воскресеньям отец долго, с удовольствием брился, а потом душился, плеснув одеколон на ладонь. До конца дня по дому плыл резковатый, освежающий, как цветы после дождя, запах. Между прочим, знающие люди говорили тогда: смешаешь одеколоны «Кармен» и «Русский лес» – получишь коктейль «Цыганка в лесу»…

Это потом, студентом, я узнал об опере композитора-француза с пирожной фамилией. А ещё позднее – восхищался балетом Бизе – Щедрина. Но ни в каком сне не могло привидеться, что однажды я буду сидеть в центре Мюнхена в уютном ресторанчике с самой Кармен – Майей Плисецкой и Родионом Щедриным, автором «Кармен-сюиты». Вдруг в какой-то момент зазвучала будоражащая кровь мелодия. Я стал оглядываться по сторонам. Ресторан как ресторан. Только шеф-повар у стойки широко улыбается. Как потом оказалось, он решил устроить сюрприз для знаменитой гостьи.

А Майя Михайловна, услышав, наверное, в тысяча первый раз родные до боли звуки, так поведёт плечиком, так блеснут её чудные глаза, что станет понятно: нет и не будет Хосе никакого спаса от любви. И казалось, будь рядом сцена, она в один момент туда взлетит. И чувственная жажда охватит её, как много лет назад. В ней по-прежнему жила эта музыка, эта страсть…

О Кармен Плисецкая мечтала, кажется, всегда. Ну, не то чтобы прямо с детства. «Не хочу придумывать, зачем?!» – чистосердечно признавалась она. Но когда впервые услышала шедевр Бизе, помнила точно. Они с матерью плыли на ледоколе «Красин» на Шпицберген, где работал отец. Плыли долго. У капитана оказался патефон. И чтобы скоротать время в утомительной дороге, они без конца слушали отрывки оперы «Кармен». Других пластинок у капитана не оказалось.

Искра то тлела, то рвалась наружу. Но звёзды как-то не сходились. Мечта оставалась мечтой. А тут вдруг в зимнюю Москву со знойной Кубы, так дружившей тогда с Советским Союзом, прилетает на гастроли балет. Зимний холод со времён Шпицбергена Майя не жаловала, так что тащиться куда-то совсем не хотелось.

Вот как вспоминала она сама:

«Снег, темень, гололёд. Лень-матушка. Но я всё же выбралась. Шёл балет, поставленный Альберто Алонсо. С первого же движения актёров меня будто ужалила змея. До перерыва я досиживала словно на раскалённом стуле. Это язык Кармен. Это её пластика. Её мир. В антракте я бросилась за кулисы.

– Альберто, вы хотите поставить “Кармен” для меня?

– Это моя мечта!»

Как в самой удачной корриде – сразу быка за рога.

Правда, младший брат Азарий Плисецкий в своей книге «Жизнь в балете» слегка ревностно уточняет: началось всё, собственно, с него. Он работал тогда на Кубе, укреплял национальный балет. И, узнав о предстоящих гастролях труппы Альберта Алонсо в Москве, тут же написал письмо маме, Рахили Михайловне. Мол, пусть Майка посмотрит, ей будет интересно. Он хорошо знал характер сестры.

А ещё Азарию очень импонировал