100 великих криминальных расследований - Марианна Юрьевна Сорвина Страница 26

века, причем – в самых респектабельных семействах. Неслучайно даже русский классик Н.М. Карамзин посвятил этой проблеме свое произведение «Остров Борнгольм» и романтизировал семейную тайну молодых влюбленных. Подобные сюжеты встречались и у Агаты Кристи, и у других авторов. Но такое предположение позорно для семьи, а история убийства на Роуд-Хилл была и без того скандальна. И никто даже не решился подумать о таком объяснении. Подобные вещи просто не обсуждались.

Повороты следствия

Конни – 16, Биллу – 14: кто из них? Казалось бы, он – мальчишка, ему проще. Но она была старше, ей чаще приходилось принимать решение за них двоих – и при побеге, и в других приключениях. Она была рациональнее и считала себя почти няней своему одаренному и наивному брату. Интересно другое: это дело не могло сдвинуться с мертвой точки месяцы и даже годы. Несмотря на то что сыщики перерыли в доме все, включая бельевую корзину с женскими сорочками и трусами, расследование так и не смогло предъявить ни одного вещественного доказательства. Время было потрачено впустую, множество людей из окружения Кентов – подружки дочери, служанки матери и прочие – доведено до нервного припадка. И – ничего.

Главной вещественной уликой стала найденная в тайнике испачканная в крови сорочка Констанции. Уичер утверждал, что эту сорочку хитроумная девочка заменила на другую, а испачканную в составе трех других отдала прачке, а потом похитила ее. Прачка оказалась в заблуждении: с одной стороны, она могла лишь вспомнить, что пропавшая сорочка не была грязной, с другой – она чувствовала себя виноватой из-за пропажи. Но доказать Уичер ничего не мог. Позднее выяснилось, что местный инспектор не придал спрятанной сорочке никакого значения, полагая, что кровь принадлежит самой девушке. Его халатность и произвол позднее стали предметом отдельного разбирательства.

Дело Роуд-Хилл было раскрыто только из-за исповеди в церкви и признания в суде самой Констанции Кент. Уичер пытался узнать степень вины Уильяма, но сестра ничего не сказала.

Неясность остается до сих пор, и никакие версии не кажутся убедительными, тем более что речь идет все-таки о тяжком преступлении. Возможно, именно поэтому дело Роуд-Хилл до сих пор привлекает внимание ученых и деятелей искусства.

Дело Гуффэ, или Опасная зависимость

В истории преступлений нередки случаи, когда один преступник, обладающий более сильной волей и даже некоторыми гипнотическими способностями, полностью подчиняет себе второго. Такой второй сам никогда не пошел бы на злое деяние, но страх и, в еще большей мере, зависимость заставляют его подчиняться и участвовать в преступлении. Одним из таких случаев стало дело об исчезновении в Лионе в 1889 году судебного исполнителя Туссана-Августа Гуффэ, к которому вовремя подключили одного из крупнейших в то время судебных криминалистов Александра Лакассаня.

Иллюстрации к делу Гуффэ во французском журнале «Le Petit Parisien» от 2 февраля 1890 г.

Лакассаня всегда занимал вопрос: можно ли выведать у мертвого тайну его смерти. Он говорил, что определение периода охлаждения трупа является ключевым при расследовании несчастных случаев и убийств, потому что позволяет установить время наступления смерти. Окоченение начинается с сердца, распространяется на шею и руки, и наконец – на ноги и стопы, чтобы спустя некоторое время в обратном порядке исчезнуть. Обычно оно исчезает на третий или четвертый день. Он возглавил собственный институт в 1880 году, но через девять лет ученому пришлось заняться бренными останками человека, найденного через четыре месяца после наступления смерти – от него остался едва ли не один скелет с очень небольшим количеством тканей. Посрамив судебных медиков, Лакассань установил по костям и едва сохранившимся отдельным тканям, что эти останки принадлежат Туссану-Августу Гуффэ. Совпадал рост – 178,5 см, возраст – 50 лет и строение волоса. Лакассань продемонстрировал работу своего микроскопа: волос Гуффэ и волос найденного тела полностью совпали. Методы Лакассаня произвели сенсацию.

Но дело Гуффэ на этом не закончилось. Пропавший судебный исполнитель умер не своей смертью. В 1889 году он был убит в Париже преступной парой – Габриель Бомпар и ее любовником Мишелем Эйро. Габриель заманила Гуффэ в квартиру, а ее сообщник, спрятавшись за занавесом, ждал. Когда жертва оказалась возле занавеса, он без труда напал на Гуффэ сзади и задушил веревкой. Пара вывезла труп за город и выбросила в овраг. Эйро был профессиональным гипнотизером, и это превратилось в загадку для следствия, потому что было непонятно, как в таком случае квалифицировать действия Габриель – как соучастие в убийстве, как свидетельские показания или как показания потерпевшей от воздействия преступника.

В суде, который начался в 1890 году, впервые прозвучали такие слова, как гипноз, месмеризм и внушение. После этого прецедента, уже в начале ХХ века, прокуроры и адвокаты начали с подозрительной частотой пользоваться этими доводами, приписывая гипнотический дар одним и легко оправдывая других (достаточно вспомнить дело графини Марии Тарновской, которая якобы гипнотизировала своих сообщников).

В суде над Бомпар и Эйро участвовали психологи, одним из которых был учитель Зигмунда Фрейда, Жан Мартен Шарко, успешно применявший гипноз для лечения истерии. Очевидно, это помогло Габриель Бомпар – смертной казни она, в отличие от своего сообщника, избежала.

Почти литературное убийство

Дело Бартенева-Елагина

11 сентября 1925 года русский писатель-эмигрант Иван Алексеевич Бунин стал автором весьма необычного и даже провокационного произведения «Дело корнета Елагина», в котором центром сюжета, как и во многих его рассказах, была эксцентричная женщина. Мария Сосновская – актриса. Ее образ навеян и тенденциями декаданса, как обновленного романтизма, и вполне реальным уголовным делом, которое Бунин взял за основу. В жизни эту женщину звали Мария Висновская, а ее смерть произошла задолго до появления рассказа – в 1890 году, когда символизм в России лишь начал зарождаться и о декадансе еще никто особо не помышлял. Но сама надвигающаяся катастрофа породила внутреннюю катастрофичность человеческой психики – то, что впервые забрезжило еще у Ф.М. Достоевского. Яркая, гедонистическая натура Висновской была целиком построена на ней самой и явно не впускала и не вмещала окружающих ее людей, которые приобретали характер неприятной армии теней, готовых либо служить настроениям эгоцентричной личности, либо мешать ее помыслам. Как сейчас сказал бы психиатр, Висновская была одержима манией смерти, но оказалась не рядовой суицидной натурой, каковых было много в разные времена: она – сознательно или бессознательно – жаждала уйти демонстративно, превратить свой уход в спектакль. Именно поэтому будущая жертва нашла себе другую жертву – влюбленного в нее офицера А.М. Бартенева, которому и надлежало воплотить зловещий замысел в жизнь, то есть помочь актрисе сыграть ее бенефисную роль. Одержимость смертью