И посади дерево... - Владимир Константинович Печенкин Страница 25

Кратчайший путь на стройку, где работал Хосе, лежал через обширный четырехугольный церковный двор. Здесь же находилась и школа. Детей в ученье отдают рано, лет с пяти. Как правило, в общедоступных церковных школах учатся только мальчики и только до 11—12 лет. Именно здесь в детские головы и души закладываются основы католической веры. В программе — закон божий, молитвы, догмы церкви и лишь как дополнение к этому — письмо, счет. На том и заканчивается общеобразовательный курс. Для простой рабочей семьи дальнейшее образование сына обходится слишком дорого. Поэтому двенадцатилетний мальчонка идет зарабатывать деньги — чистильщиком обуви, разносчиком, учеником к ремесленнику, лифтером или рассыльным в отеле — там его кормят, но денег не платят, его доход — чаевые. Девочки из простых семей чаще всего остаются неграмотными. Зачем испанке грамота? Ее удел — семья, дети. А детей в семьях обычно не менее пяти-шести.

Хосе смотрел, как играют дети под древними стенами церкви. Никто им не оборудует площадки для игр, не балует дорогими игрушками, они сами находят и изобретают развлечения. Гоняют сшитый из старых тряпок «футбол» или изображают корриду — «торо», как здесь называют бой быков: один мальчик с привязанными ко лбу рогами — бык, другой с лучинкой-шпагой в руке — знаменитый тореадор, известный на всю Астурию. Вокруг них волнуются и кричат восторженно маленькие зрители, приветствуют аплодисментами ловкие удары «шпаги».

Учителя в черных сутанах, набожные и неулыбчивые, наблюдают за своими учениками со школьного крыльца, унимают окриком не в меру расшалившихся. Послушание в школах безоговорочное. Ибо непослушный наказывается строго и немедленно: удар линейкой по пальцам, сложенным щепотью. Не выучившего урок ставят на колени и велят держать в каждой руке по тяжелой стопке книг. Церковь — суровый воспитатель.

Взрослые мало читают книг, это слишком дорогое удовольствие. Только газеты, большую часть которых заполняет реклама «продаю», «покупаю». Ни библиотек, ни клуба в рабочих поселках нет. Есть церковь — альфа и омега духовной жизни.

Живя в Подмосковье, Хосе много читал и теперь никак не мог привыкнуть к здешним газетам-рекламам. Вечерами скучал без книг. Изредка заходил в ближайшую таверну. Там играют в домино, карты, пьют дешевое слабое виноградное вино, сидя за одной рюмкой или кружкой пива целый вечер, болтая, споря, обсуждая события окраины. Политики в разговорах не касаются — это опасно. Если непочтительно отзовешься, например, о церкви — штраф в 500 песет на первый случай, за богохульство.

Хозяин кабачка знает всех постоянных клиентов, ходит среди столиков, слушает и сам рассказывает всевозможные истории, шутит, веселит гостей. Когда народу много, трудится за стойкой. Наливая вино или сидр, держит бутылку высоко над головой, ловко попадая струей в фужер — разлитый таким образом напиток считается вкуснее. Бармену помогают жена и дети, они достаточно «взрослые», то есть достигли 8—10 лет. Наемных официантов принимают редко: зачем хозяину лишние расходы.

…В одно из первых посещений кабачка довелось Хосе познакомиться с хромым нагловатым субъектом по имени Антонио. Он приковылял к столику, за которым сидел Хосе и рассказывал не перестающим удивляться слушателям о жизни в России. Антонио развязно хлопнул его по плечу и заорал по-русски:

— Драстуй, друк! Руки верх, свиня!

Хосе взвился со стула, сжал кулаки:

— Ты чего лаешься, мерзавец?

Антонио попятился, забормотал по-испански:

— Извините, сеньор… Я, наверное, перепутал… Кажется, это надо сказать так — «добри день».

Антонио, как оказалось, и в самом деле не хотел обидеть сеньора Эрнандеса. В 1944 году он служил в «голубой дивизии», которую сколотил Франко, из испанских добровольцев в помощь немецким фашистам. Добровольцев набралось маловато, все больше уголовники, мечтавшие под шумок нажиться в покоренной России, вернуться домой богачами. Но пограбить так и не удалось: «голубая дивизия» была с треском разгромлена под Ленинградом. В память о России осталось у Антонио несколько русских слов да покалеченная нога. Теперь несостоявшийся грабитель кормился тем, что за небольшую плату перевозил на ослике грузы для мелких торговцев.

— До войны Антонио имел двух мулов, — посмеивались рабочие, завсегдатаи кабачка. — Теперь в его распоряжении два осла: один четвероногий, другой — сам Антонио. Расскажи, Антонио, понравилось тебе в России? Выгодное дело война?

Бывший «голубой» вояка, прихлебывая пиво, болтал о нестерпимых северных морозах, о коварных партизанах, о доблести испанской дивизии, о чванстве союзников-немцев. И как тошно было под Ленинградом и «голубым» и «коричневым». Вот про это Хосе слушал с нескрываемым удовольствием. Но когда ветеран «голубой дивизии» расчувствовался от воспоминаний и пива, полез опять с рукопожатиями и хлопаньем по плечу: — «Ты правильно сделал, что удрал оттуда, Россия долго еще не очухается от войны», — тут уж Хосе сказал ему несколько крепких слов по-русски. Антонио понял и убрался из кабачка.

Нет, не привыкалось ему на родине… Годы, прожитые в Подмосковье, казались далекими и счастливыми. По совести говоря, Хосе охотно вернулся бы в Россию. Но об этом он не говорил никому, даже Вере: несбыточное мечтание.

Однажды на работе от седого каменщика услышал новость: во многих провинциях переселенцев из Советского Союза стали забирать на службу в армию. Вот только этого еще ему не хватало. Что будет с семьей, если его заберут?

Ну, хорошо, предположим, что минует его призыв в армию. Тогда что же, все будет прекрасно? Да, Испания радушно приняла Хосе Эрнандеса, тут уж грешно роптать. Но от этого благополучия нет радости, потому что не уверен Хосе в завтрашнем дне. Призыв ли в армию, болезнь или сокращение трестом строительных работ — и рассыпалось благополучие, и придет нужда. Или вот сын, Витя. Подрастет он, пойдет в церковную школу, вызубрит молитвы и азбуку. А дальше? Хосе не сможет платить за дальнейшую учебу Вити. И будет мальчик ловить на лету мелкие монетки у дверей гостиницы, чистить сапоги сеньоров. В Советском Союзе Витя мог бы… Эх, не надо вспоминать.

Иногда по воскресеньям приезжали из Лангрео в гости Рамон Гомес с Ниной и малышом — «русские испанцы» тянулись друг к другу. Такие встречи казались праздниками. Бывало, заходил кое-кто из здешних знакомцев Хосе — все больше люди пожилые и, как догадывался Хосе, из бывших республиканцев. Гости дружно хвалили сваренный Верой борщ. Выпив вина, пели советские песни, мечтательно вспоминали о тех, о минувших годах… Местные товарищи внимательно слушали песни и рассказы, но сами больше помалкивали. Только расспрашивали: как там у вас было?

— Вы все еще не верите? Сами же всем интересуетесь, а глядите подозрительно. Считаете — «красная пропаганда»? — упрекнул однажды Хосе высокого хмурого каменщика.

— Нет, почему же. Я и раньше об этом слышал. Да что, мы и сами хотели, чтобы у нас