Научная дипломатия. Историческая наука в моей жизни - Александр Оганович Чубарьян Страница 22

В Москве к Гейштору относились с уважением и дружественно. Но одновременно в инстанциях и в кругах, активно исповедующих более ортодоксальные взгляды, с подозрением и неодобрением воспринимали приверженность Гейштора к европейским и (как они это называли) космополитическим взглядам. Но Советский Союз уже стоял на грани кардинальных перемен.

Кроме того, в Москве с беспокойством следили за ростом «ревизионистских» настроений среди историков и в кругах общественности стран социализма, среди которых Польше (как, впрочем, и Венгрии) принадлежала явно немаловажная роль.

Конгресс в Штутгарте для меня имел большое значение. Как я уже писал, в качестве заместителя председателя Национального комитета историков я участвовал во всех международных Конгрессах с 1965 года и был вторым делегатом на заседаниях Генеральной Ассамблеи, проходивших во время Конгрессов, и один раз между ними (регламент разрешал каждой стране посылать на заседание Ассамблеи одного делегата с решающим голосом и еще одного – с совещательным).

С 1970 по 1980 год я сопровождал на заседания бюро академика Е.М. Жукова, который до 1975 года был президентом, а следующие пять лет был советником МКИНа (по регламенту бывший президент имел право быть на следующий срок советником МКИНа). Кроме того, с 1975 года я сопровождал советских представителей почти на всех заседаниях бюро МКИН, которые собирались каждый год.

С 1975 по 1985 год нашим представителем в бюро был академик С.Л. Тихвинский. Несмотря на свой известный на Западе статус и дипломатическое прошлое, он пользовался большим уважением членов бюро. Он производил впечатление своей интеллигентностью, доброжелательностью, умением тактично вести переговоры и конструктивно работать вместе с членами бюро.

В Штутгарте закончился срок представительства в бюро для С.Л. Тихвинского. На заседании Генеральной Ассамблеи в заключительный день Конгресса я был единогласно избран членом бюро главной международной организации историков по крайней мере на следующие пять лет. Разумеется, по заведенному порядку моя кандидатура должна была быть одобрена в «инстанциях». При поддержке С.Л. Тихвинского и, видимо, учитывая, что я уже более 10 лет был связан с МКИН, в Отделе науки ЦK КПСС против моей кандидатуры не было возражений.

Для меня, естественно, это было большим событием. Во-первых, я представлял нашу страну в главной международной организации историков. Во-вторых, я получал возможность уже на равных основах сотрудничать с членами бюро от разных стран.

Избрание меня на тот же срок, когда президентом был избран А. Гейштор, с которым у меня уже были хорошие контакты, обещало конструктивный характер моей будущей деятельности в составе бюро. Кроме того, генеральным секретарем МКИН на том же Конгрессе была избрана француженка, профессор Элен Арвайлер, крупнейший специалист по истории Византии. Она получила известность как ректор Парижских университетов. Я уже был знаком с ней и с удовольствием ждал совместной работы в бюро МКИН. Арвайлер была сильной авторитарной личностью, с большими амбициями; я напишу о ней в разделе о моих связях с Францией, и здесь лишь повторю, что она очень дружественно относилась к нашей стране – я не помню ни одного факта каких-то действий или просто заявлений не в пользу нашей страны.

Конгресс 1990 года проходил в Мадриде. В общественно-политическом плане это было прежде всего иберо-латиноамериканское мероприятие, как по составу участников, так и по содержанию.

Наш Национальный Комитет историков имел постоянные и дружеские контакты с испанскими историками; мы проводили каждые два года двусторонние коллоквиумы, имели в Испании надежных партнеров, и вот теперь, по крайней мере, двое испанских грандов Эспадас Бургос и Бенито Руано открывали Конгресс в красивом дворце в центре Мадрида, недалеко от знаменитого музея Прадо.

Внимание к латиноамериканскому миру выражалось и в том, что новым президентом МКИН был впервые избран историк из Латинской Америки.

Вообще, в принципе, от президента не так много зависит в конкретной организации работы историков, но его роль имеет значение как фактор престижа и имиджа МКИНа. Во всяком случае, в историческом сообществе американского континента факт избрания президента из Латинской Америки был встречен с явным удовлетворением.

По традиции на заключительной фазе Мадридского Конгресса решался вопрос о выборах новых или переизбрании старых членов бюро. И на следующие пять лет я был избран уже как вице-президент МКИНа, что, несомненно, укрепляло мои связи с учеными других стран. Кроме того, это имело для меня особое значение, поскольку в 1988 году я стал директором Института всеобщей истории, избрание меня вице-президентом МКИНа укрепило мое положение и в России.

Конгресс 1995 года состоялся в канадском Монреале. Этот город как бы символизировал соединение англо-американской и французской культуры. По общему мнению, Монреальский Конгресс был прекрасно организован, и как бы в награду за это и как выражение признательности стало избрание в последний день Конгресса на заседании Генеральной Ассамблеи на пост генерального секретаря МКИН руководителя канадского организационного комитета по подготовке Конгресса Жан Клод Робера. Это нарушало давно сложившуюся традицию, когда генеральным секретарем МКИНа избирали француза, а штаб-квартирой МКИНа был Париж.

На Монреальском Конгрессе снова выявился один из главных недостатков предыдущих международных конгрессов – крайне незначительное число участников из стран Азии и Африки. Не помогали ни льготные условия проживания, ни дотации МКИНа, видимо, дело было и в уровне развития исторической науки в Африке, как и в большинстве стран Азии, кроме, разумеется, Китая, Японии и Индии.

С Конгрессом в Монреале у меня было связано еще одно воспоминание. По заведенному порядку в конце Конгресса на заседании Генеральной Ассамблеи должен был решаться вопрос о месте проведения будущего Конгресса. Обычно этот вопрос считался предрешенным в результате предшествующих согласований. Но на сей раз столкнулись две кандидатуры. Это были Китай и Норвегия.

Помню, как активно лоббировались обе стороны. Делегации устраивали приемы, демонстрировали фильмы; они организовывали яркие выставки. Вопрос должен был решаться на заседании Генеральной Ассамблеи. Для меня выбор был довольно сложен. С одной стороны, я не мог не учитывать позиции моего коллеги академика С.Л. Тихвинского, с которым мы оба представляли нашу страну. Тихвинский имел право голоса как председатель Национального Комитета российских историков, а я имел голос как член бюро МКИНа. Я знал, что Тихвинский – один из самых известных и влиятельных китаистов нашей страны, и был, конечно, за проведение Конгресса в Китае.

Но с другой стороны, у меня к этому времени сложилось очень тесное и конструктивное сотрудничество с историками Норвегии. Мой давний коллега, профессор Олаф Ристе, директор Института оборонных исследований Норвегии – нашего основного партнера, вел себя тактично и ни разу не обратился ко мне за поддержкой.

Следовало иметь