Научная дипломатия. Историческая наука в моей жизни - Александр Оганович Чубарьян Страница 20

В Москве задолго до Конгресса был создан организационный Комитет по подготовке к Конгрессу; во главе всей этой работы стояли академики А.А. Губер и Е.М. Жуков. Я стал секретарем Комитета, так как к тому времени уже был тесно связан с Национальным Комитетом советских историков.

Всю работу курировал Отдел науки ЦK КПСС и персонально зам. заведующего отделом К. Кузнецова. Она была очень энергична и довольно авторитарна. По образованию она, кажется, была историком, но никаким профессиональным авторитетом не пользовалась. Но вместе с тем она была весьма дружелюбна, и у меня лично с ней установились неплохие, а может быть, даже и дружеские отношения. Накануне Конгресса проходили бесконечные заседания, возникало множество организационных вопросов, требовавших решения. Помню, что в критические моменты нам приходилось прибегать к помощи тогдашнего первого секретаря Московского городского комитета партии В.В. Гришина, которому мы звонили по прямому телефону (по так называемой вертушке) из кабинета вице-президента РАН.

За несколько месяцев до открытия Конгресса по заведенному порядку в Москву приехал с инспекционной целью тогдашний Президент МКИН профессор К. Эрдманн из ФРГ. Это был высокий мужчина, «истинный ариец» со стальными глазами. Во время войны Эрдманн воевал на советско-германском фронте и побывал в советском плену.

Было известно, что по своим взглядам Эрдманн принадлежал к консервативному крылу германской исторической науки. Приехав в Москву и ознакомившись с ходом подготовки к Конгрессу, Эрдманн пожелал посетить Киев. Я сопровождал его в этой поездке и увидел «в деле» этого жесткого и весьма популярного в ФРГ и в Европе историка. Он не скрывал своего отношения к «социалистическим идеям» и концепциям, но одновременно принимал советские принципы и идеологию как некую данность, с которой президент МКИН должен был считаться.

Помню, как в вагоне поезда «Киев–Москва» Эрдманн расспрашивал меня о том, что делал мой отец во время войны. Естественно, я рассказал, что мой отец был на фронте под Ленинградом, и далее Эрдманн поставил передо мной вопрос о теме, которая и сейчас находится на авансцене мировой исторической науки. Речь шла об исторической памяти в общественном смысле и о личной памяти советского народа.

После торжественного открытия Конгресса с советским докладом академика Е.М. Жукова о Ленине Конгресс пошел по накатанному пути. Для советских участников и, главных образом, для начальства важное уже состоялось – Кремль, около 2000 участников и гостей, советский доклад о Ленине и аплодисменты.

Накануне Конгресса, когда в Москве планировалось присутствие советских участников, было выделено несколько наиболее острых тем, по которым советские историки должны были «дать идеологический бой» буржуазным теориям и трактовкам. Весьма популярные в мировой историографии темы по истории античности или средневековья мало интересовали идеологические отделы Центрального Комитета. Но несмотря на это, мои коллеги по Институту истории, МГУ и других институтов и университетов смогли показать, что по этим и по другим периодам мировой истории советские ученые ведут исследования весьма успешно.

Но, конечно, главным для советских организаторов Конгресса было противостояние с западными и прежде всего с немецкими участниками в Комиссии по истории Второй мировой войны. Я уже упоминал, что главным оппонентом наших историков был «сам» К. Эрдманн. Помню, что он признавал ответственность нацистской Германии за развязывание Второй мировой войны, но при этом жестко критиковал Советский Союз и Сталина за политику накануне войны и после ее окончания. Хотя и с оговорками, Эрдманн и его западные коллеги говорили о поддержке Советским Союзом Восточной Германии, об установлении коммунистической диктатуры в Восточной Европе и т.п.

Все это воспринималось официальными кругами в Москве как антисоветские и антимарксистские взгляды, требующие отпора, который, естественно, последовал. Эту миссию взял на себя академик В.М. Хвостов. Известный ученый, дипломат в ранге посла, он некоторое время возглавлял Архивное управление МИДа СССР. В.М. Хвостов котировался на пост замминистра иностранных дел, который должен был одновременно возглавлять созданное управление планирования внешней политики, задуманное как некий мозговой штаб МИДа. Но, как рассказывали, при голосовании его кандидатуры в Политбюро ЦК один из членов Политбюро проголосовал «против», и назначение не состоялось. Тогда для принятия решений по кадровым вопросам требовалось единогласие всех членов Политбюро.

Возвращаясь к Конгрессу, упомяну, что В.М. Хвостов резко обвинял ФРГ в стремлении к реваншу и т.п.

В целом, зарубежные участники Конгресса были довольны поездкой в Москву, для желающих были организованы туристические экскурсии в Среднюю Азию (Ташкент и Самарканд) и в Закавказье.

Но уже после Московского Конгресса начались осложнения. На самом Конгрессе (на заседании Генеральной Ассамблеи в Москве) новым президентом МКИНа был избран А.А. Губер. Это было явным признанием успеха Конгресса и очевидной данью уважения к самому Губеру.

Прошел лишь один год, и Александр Андреевич неожиданно трагически умер. Случилось это в Москве на улице Димитрова (теперь на Большой Якиманке). Губер был за рулем автомобиля (он очень любил водить машину), и перед самым въездом на Большой Каменный мост у него остановилось сердце. На заднем сиденье была его жена, и она даже не смогла понять, что случилось. В последний момент он успел затормозить и тем самым избежал аварии.

Перед Международным Комитетом исторических наук встала неожиданная проблема, которая ранее не имела прецедента. Этот вопрос обсуждался на следующем заседании Генеральной Ассамблеи, которое происходило в Югославии. Наш Национальный Комитет предложил оставить это место за Советским Союзом и избрать на остающиеся три с половиной года академика Е.М. Жукова. Перед Международным Комитетом встала весьма непростая проблема. В принципе, его члены не возражали продлить полномочия советского представителя, однако фигура самого Жукова их не устраивала. Е.М. Жуков был человеком иного плана, чем Губер. Он был явным представителем советской и партийной номенклатуры, хотя при этом не слыл слишком ортодоксальным. Будучи длительное время руководителем Отделения исторических наук и директором Института всеобщей истории (с 1968 года) он не устраивал гонений на инакомыслящих; деликатные поручения инстанций выполнял без «горячности» и излишней инициативы. При нем в институтах Отделения истории не было широких идеологических проработок, но рамки свободы в исторических исследованиях точно соблюдались. С иностранцами Жуков был любезен и немногословен, он соблюдал правила игры, явно избегая обострений.

И вот этого человека Генеральная Ассамблея МКИН должна была избрать на 3,5-летний срок своим Президентом. Я не присутствовал на заседании, но мне рассказывали, что обсуждение было недолгим – все решилось за кулисами и с помощью голосования. В итоге Е.М. Жуков был избран большинством с перевесом всего в один голос. Директор Института военной истории министерства обороны, член-корр. АН СССР П.А. Жилин, принимавший участие в голосовании как исполнявший обязанности председателя Международного комиссии военной истории, потом всем