Точка зрения слуги. Письма американского негра о русской революции (1917-1918 гг.) - Александр Владимирович Быков Страница 2

Мы не можем с уверенностью сказать, что произошло дальше. Потребовалось сократить объем книги, или издательство просто не рискнуло опубликовать письма негра? В те времена Америка еще не могла похвастаться достижениями в соблюдении прав человека. Так или иначе, уже набранную главу изъяли из текста мемуаров. Чья-то рука начертала на первой странице машинописного оригинала: «опустить полностью».[19]Это был приговор на уничтожение. Уже готовый набор расссыпали и порядковый номер ХХI присвоили другой главе. Благодаря предусмотрительности Дэвида Френсиса, который не любил уничтожать документы, справедливо полагая, что в будущем они могут пригодиться, рукопись осталась в архиве.

Без преувеличения можно сказать что Филип Джордан был первым среди цветных американцев, кто описал русскую революцию. Американский исследователь Д. Фогельзонг, называя Филипа «слугой, шофером, мажордомом и секретарем» посла, считает, что его письма – это «уникальные записи реакции черных американцев на вихрь событий в России».[20]

Филип Джордан, сын освобожденного раба из Миссури, начал служить семье Френсисов с 1889 г. Затем он покидает службу, пытается найти ее в другой семье, потом работает проводником пульмановских вагонов, содержит биллиардный зал и в конце концов возвращается к Френсисам.[21] 23 апреля 1918 г. в дни тяжелой болезни посол в одном из писем посвятит Филу несколько трогательных строк: «В 1902 г. он вернулся ко мне в Сент-Луис и сказал, что останется так долго, как только я позволю… Фил практически провел всю свою жизнь с нами. На меня особенное впечатление произвело его внимание в течение этих дней болезни, исключительно неприятной».[22] В этом же письме миссуриец распорядился о том, что сделало честь его глубокой порядочности: «Лежа в постели, я думал о великом множестве вещей, и среди прочего о том, что я желаю обеспечить Фила. Я предусмотрел бы в своем завещании, что он будет получать тридцать долларов в месяц пожизненно, и я отложу достаточное количество, 5-или 6-процентных облигаций, чтобы обеспечить триста шестьдесят долларов в год, независимо от других его доходов. Он был очень внимательным и верным с тех пор, как я покинул дом, фактически все время с тех пор, как поступил ко мне на службу в январе 1889 г.»[23] Френсис называл своего камердинера «преданный негр»,[24] отношения посла и слуги могли бы стать темой для идиллического романа, настолько они были привязаны друг к другу.

Петроградские зарисовки

Первое из сохранившихся писем Филипа от 19 сентября 1917 г. Френсис не включил в мемуары. Оно сообщает почти легендарную историю о храбрости посла: когда десятитысячная толпа под черными знаменами анархии двинулась к посольству, чтобы разгромить его, Френсис затребовал у слуги пистолет, заявив, что прежде, чем они войдут, он уложит двух-трех.[25] По другому источнику, посол, вооруженный револьвером, появился в дверях и заявил озверевшей толпе, что за порогом – территория Соединенных Штатов Америки и каждый, кто пересечет эту границу, получит пулю в лоб. После этого толпа отхлынула и больше попыток захвата посольства не было.[26] Мы не можем с уверенностью сказать, было ли это событие на самом деле, но, изложенное в письме Фила, оно как нельзя лучше характеризует решительность посла.

Следующее письмо было написано через месяц, уже после Октябрьского переворота. Оно рисует мрачную картину послереволюционной анархии: убийства, грабежи, паралич хозяйственной и экономической жизни города. Впрочем, о самом перевороте почти ничего не сказано, всего лишь: «в прошлый вторник большевики захватили город, должен сказать, что это нечто ужасное». В письме верно подмечена одна из кровавых реалий революции: уничтожение офицерства, которое, по словам большевиков, подслушанным Филом на Невском, «могут все испортить».[27]

Тему революции продолжает письмо, написанное в самом конце ноября. Здесь обозреватель дает волю собственным впечатлениям от революции. Это и описание боя между казаками и солдатами, без жалости убивающими друг друга в самом центре столицы неизвестно за чьи интересы, и взятие Зимнего дворца, и роль военных кораблей в решающем событии переворота.

На рынке Фил попал под экспроприацию, когда купленные им продукты были конфискованы на дело революции. Он с гордостью пишет, что вытребовал назад деньги. Возможно, это случилось в знак пролетарской солидарности с угнетенным негритянским населением Америки, о чем знали красногвардейцы, но не догадывался американский негр. Не понимая, что такое инфляция, слуга возмущается требованиям русских служащих увеличить зарплату.

Забавен полуанекдотический рассказ о восьмичасовом рабочем дне – работать с 8 утра до 8 вечера, не лишенный, впрочем, в условиях малограмотности населения реального смысла. Филип панически боится черносотенцев, понимая под этим словом, скорее всего, матросов-анархистов, одетых в черные бушлаты. «Черная сотня – самая страшная банда России», – утверждает Джордан. Он верно отмечает жуткие штрихи революции: утопление людей в реке Неве, отсутствие реальной исполнительной власти и законности. Из всего перечисленного следует совсем неожиданный вывод: «На свете существует только два места, где можно нормально жить; первое – рай, второе – Америка».[28] Какой патриотизм, хотя жизнь цветных в США того времени еще далека от равенства и благополучия!

Парадоксально, что в письмах этого периода осталось место протокольной дипломатической жизни. На приемах еще ели бутерброды и пирожные, пили пунш и шампанское, персиковый чай со льдом…

Русское пьянство описано подробно в письме от 20 дека-бря. Там же упоминается княгиня Кантакузен, с которой посол однажды ужинал. Эта дама была урожденной американкой, внучкой президента Гранта, вышедшей замуж за русского аристократа и ставшей графиней Сперанской, княгиней Кантакузен.[29] Впоследствии, вернувшись в Америку, она издаст мемуары, где опишет свое знакомство с послом Соединенных Штатов.[30]

В письме от 20 декабря находим сведения о суровой русской зиме, довершившей паралич коммунального хозяйства Петрограда, о разложении русской армии, немецком засилии в Петрограде. На этот факт следует обратить особое внимание. Фактически задолго до заключения Брест – Литовского мирного договора правители большевистской России открыли режим наибольшего благоприятствования недавним противникам, предав тем самым союзнические договоренности.

Интересна этнографическая зарисовка из жизни слуг, которые часами мерзнут в очередях за продуктами, для того чтобы гости их хозяев в считанные минуты съели приобретенные с неимоверным трудом продукты. Филип единственный раз проявил классовую солидарность, написав, что ему приходилось видеть этих несчастных слуг, добывающих пропитание для господских гостей и падающих в голодный обморок прямо на улице.[31]

Начало нового, 1918 г. дало России надежду на перемены. В