Оно мне надо - Эмир Кустурица Страница 2

И я боюсь. Что, если коробка оторвется от тросов и вместе с противовесами полетит вниз, разобьется, а я выживу?

Кепка лифт-боя съехала набок и держалась на тонком ремешке, врезавшемся ему в шею, и он время от времени его оттягивал. Пока под нами пролетали этажи, другой рукой он придерживал мой багаж, прислоненный к стенке. Смотрел на меня розоватыми глазами, как хозяин, в чей дом врывается буря.

– Лифт времен русской оккупации!

– Вы имеете в виду советской?

– Как скажет господин. Но разве это не одно и то же?

– Нет, – сказал я.

Разговор не прервался, потому что он со мной соглашался. Это подтверждало давно известную разницу между нами и чехами. Во времена моей учебы под советским сапогом они были Востоком, а Югославия – ни Восток, ни Запад. Теперь они Запад. А мы? Ни Восток, ни Запад!

На самом деле, они даже в большей степени ни Восток, ни Запад, чем были мы.

Помимо страха падения, лифт-бой еще и боялся остаться без чаевых! Он был похож на главного героя книги Богумила Грабала «Я обслуживал английского короля». Глаза, уши, рот, нос – все так правильно расположено на его лице! Мне было понятно, что я никогда не вспомню это лицо, когда он оставит багаж в номере и уйдет. Такие люди, как этот лифт-бой, проявляют свою натуру, только когда тратят чаевые в пивной, и там они уже показывают, о ком, собственно, речь. С первой кружкой его бледное лицо начинает краснеть, на второй он затягивает песню, а на третьей болтает о женских задницах, сравнивает их, хорохорится, но меру знает.

В период интеллектуальной эйфории, охватившей меня в первые два года учебы в 1974–1975 годах, чтение книг означало уловить историческую нить, связывающую искусство с человеческой историей, а еще раскрыть тайну маленького человека, того самого, о котором когда-то возвышенно писал Чехов. Грабал такого человека нашел в пивной. За пивом он философствует (опираясь на гашековского Швейка: человек хотел стать гигантом, а сам дерьмо), живет на обочине истории, над всем насмехается (поэтому Грабал назвал своих соотечественников «животными, которые смеются»).

На Балканах дело обстоит иначе. Наш маленький человек пьет пиво не в пивной, а усевшись перед ларьком, сельским или городским, не важно. Под первое пиво он ругает соседа, под второе спрашивает, как дела у некоего Джордже. Это ему интересно чисто по-человечески, но и по делу тоже. У него сломался зубной протез, и он хочет у Джордже (о котором твердят, что ему скоро на тот свет) забрать его протез! На втором пиве он готов поднять восстание, потому что в мире много несправедливости, а на третьем приятели с трудом удерживают его от драки со случайным прохожим. К счастью, перед этим ларьком сидят и другие. Те, кто представляет нас в лучшем свете и для кого мудрость играет главную роль!

Богумил Грабал написал: «…небеса отнюдь не гуманны, как не гуманен и мыслящий человек: не то чтобы он не хотел, но это несообразно его понятиям»[3]. Я долго разгадывал туманный смысл этой фразы. Ее загадочный тон больше напоминал высказывание католического философа-экзистенциалиста, чем картину мира, создаваемую современным писателем. Лишь в конце интеллектуальной эйфории начало приходить понимание того, что хотел сказать автор! Это было время Рейгана и Тэтчер, но и появления Спилберга и Лукаса. Не знаю, появились ли эти режиссеры на сцене как спонтанное явление, но с их приходом была поставлена точка в золотой эпохе американского независимого кино, и мне стало ясно, что американцы любят Рейгана, британцы – Тэтчер, а большая часть планеты ненавидит упомянутых политиков. Тэтчер и Рейган могут формировать «правильное мнение», приносящее пользу только колониальным державам и тем, кто идет за ними след в след. Все это в ущерб остальному миру. Войны, которые они вели, чтобы только им было лучше, по правде говоря, и привели к тому, что у нас появилось радио, телевидение и всякое такое! Это как раз подтверждение, что ни они, ни их небо не гуманны, но мыслят они правильно.

Чешский писатель понял то, что следовало понять, как поняла и большая часть его народа, «смеющихся животных», а мы – нет. Потому и верим, что небеса гуманны! Вот почему они часто бомбят с того самого неба и массово убивают. Правильное мнение – это когда ты убедишь себя в том, что Милошевич виновен в распаде Югославии, зная при этом, что Джордж Буш еще двумя годами раньше заявил, что Америка установит дипломатические отношения с республикой, которая выйдет из Союзной Республики Югославии.

Пока мы шагали по коридору, глубина которого вызвала к жизни безысходность кафкианского видения человеческого существования, лифт-бой суетился и расплывался в улыбке, пытаясь исправить впечатление. А все из-за разговора о разнице между «советами» и русскими. Он не был уверен, что получит чаевые.

– Знает ли господин, что номер, в котором он будет жить, это апартаменты, где регулярно останавливался Брежнев?

– Не знаю.

Увидев, что меня это не впечатлило, подошел ближе:

– Господин не чех?

– Нет.

– А почему же вы так хорошо говорите по-чешски?

– Учился в Праге.

– И теперь возвращаетесь снимать кино?! Я все знаю.

– Вот прямо все? – Наконец ему удалось вызвать у меня улыбку.

– Фильм называется «Андерграунд»[4], – добавляет он, вприпрыжку волоча тяжелый багаж. – У этого Брежнева была привычка целоваться в губы! Представьте, что это был за человек! Пока Фидель Кастро не сыграл с ним шутку. Встретил его с сигарой во рту, так что они просто обнялись. Поцелуя не было! – Улыбнулся и ждал ответной улыбки. – Позже и наш президент Свобода попробовал тот же трюк, но Брежнев, когда приехал, первым делом вытащил у него сигару и поцеловал его.

– В губы?

– Прямо в губы! Даже вообразить себе не могу, тьфу!

Лифт-бой отпер номер, в отличие от лифта хорошо сохранившийся, просторный, с большими окнами, но душный. Отделанный добротными материалами, он вызывал грусть и ностальгию по семидесятым годам. В основном из-за мебели, отделанной шпоном, и тех кресел с деревянными подлокотниками. Архитектор этого отеля и этого номера предвидел ядерную войну.

Когда лифт-бой ушел, довольный полученными чаевыми, он не знал, что получил двести крон только потому, что показался мне похожим на главного героя романа «Я обслуживал английского короля».

Все еще придерживая ручку чемодана, я сел на диван, не выпуская из рук поклажу, как моя мама, когда возвращалась с рынка трамваем, крепко держала на коленях сумку, опасаясь, как бы ее не украли хулиганы. Странно, что человек, потерявший родину, сидит в надежно защищенном номере,