Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович Страница 2

этаже дома, который, кстати, стоит до сих пор. И занимали аж целых семь комнат, семейство-то было огромное. А в последней – обитал композитор, пианист-виртуоз Александр Цфасман, родоначальник советского джаза. Кто же не знает фокстрот «В дальний путь» или танго «Утомлённое солнце», исполняемые его оркестром?! Кстати, именно Цфасман напишет музыку к знаменитому хиту Асафа Мессерера – хореографическому номеру «Футболист». Так что Майя Плисецкая, можно сказать с пелёнок слушала настоящую музыку.

Правда, сама балерина в своих мемуарах с лёгкой язвительностью обратит внимание на совершенно другое. Цфасман пустил классику побоку, помешавшись на входившем в моду джазе. Но этого было мало. Оказывается, он был «большой любитель, говоря по Гоголю, “клубнички”». Через длинный коридор к нему пробирались обожавшие его девицы. И чтобы ребёнок не выдал тайны, композитор вступал с ней в «игру»: «Маечка, кто тебе больше нравится из девушек – чёрненькая или беленькая?» И она без раздумий отвечала, что беленькая. И продолжала дальше неприкаянно бродить по длинному коридору.

Здесь на этаже, где жили Мессереры, была весёлая и яркая богемная обстановка.

Мама Рахиль (Ра) – известная актриса немого кино, оканчивала курс Льва Кулешова в Государственной школе кинематографии (будущий ВГИК). За плечами её мужа Михаила Плисецкого была Гражданская война на стороне красных, работа то директором «Узбекфильма», то в Наркомате внешней торговли. Одним словом, зарождавшаяся советская номенклатура. У них даже дача имелась в подмосковной Загорянке – скромный щитовой домик. Они были счастливы, как могут быть только счастливы молодые люди, соединившие любящие сердца.

Страшный 1937 год был ещё далеко. В Москве процветал нэп. Вот как красочно описывал советскую столицу хорватский писатель и анархист Мирослав Крлежа, совершая в 1925 году поездку в СССР:

«В Москве мне случалось видеть нищих, которые держат в руке бутерброд, намазанный слоем икры толщиной в палец. Не выпуская изо рта папиросы и не переставая жевать, они тянут извечный православный, русский, он же цыганский, припев: “Подайте, люди добрые!”.

А сам центр Москвы представлял собой скопище хлеба, крымских фруктов, студня, икры, сыра, халвы, апельсинов, шоколада и рыбы. Бочонки сала, масла, икры, упитанные осетры в метр длиной, ободранная красная рыба, солёная рыба, запах юфти, масла, солонины, кож, специй, бисквитов, водки…»

В столице царил культурный разгул. Театры гудели, богемные салоны росли, как грибы, в клубах танцевали канкан. Маяковский рвался в пролетарские поэты, а Есенин, наоборот, тонул в своей лирике и искал спасения в Питере. Даже в политике ещё не искали врагов народа среди своих. Сталин с Бухариным, Каменевым и Зиновьевым дружно совершали прогулки по Красной площади и Кремлю. И беспризорников не гоняли. В этом бесконечном вавилонском смешении всех и вся нестерпимо пахло первыми большевистскими духами «Красная Москва». Никто даже не подозревал о рождении девочки с несколькими рыженькими волосиками на макушке, словно Божьей метке, у ног которой через несколько десятилетий будет весь мир.

Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:

«Поздней осенью в воскресный вечер в нашей семье все были радостно взволнованы чудесным событием: у старшей сестры Рарочки родилась девочка. Она хотела сначала назвать её Светланой, потому что девочка была светленькая, потом раздумала и назвала Майей – весенним светлым месяцем.

Через несколько дней муж её, Михаил, взял меня с собой на свидание к роженице, но в палату нас не пустили, и мы видели сестру из окна. Она показывала нам через стекло родившуюся на свет Майю.

Прошло ещё три-четыре дня, и вот мы поехали на машине за Ра и Майечкой. Майечка лежала в белом пикейном конверте с прошивками и розовыми лентами на руках у гордого отца, и мы разглядывали её. Рыжеватенькая, с белым чуть розоватым личиком, миловидным и миниатюрным, она улыбнулась во сне, на веке её в ту минуту было розовое маленькое пятнышко. Она была очень лёгкая и складная, особенно хороши у неё были ручки – округлые и удивительно изящные.

Я очень любила её убаюкивать. С первых дней появления её на свет я брала её на руки в конверте и, прижав к груди, танцевала с ней медленные вальсы и пела ей всевозможные мелодии, пока она не засыпала. Живой она была необычайно. В три месяца она вертелась и переворачивалась так, что оставить её нельзя было ни на минуту. Лёжа на спинке, она стремительно вертела ножками, как бы с невероятной быстротой ездила на велосипеде. Дедушка, наш отец, иначе не называл её, как “девчонка-ртуть”, а няня звала её “кувыркушечкой”.

Однажды сестра отошла от неё на минуту, и в то же мгновение она упала с кровати, к счастью, не ударившись. Она очень рано встала на ножки и, держась за решётку своей детской кроватки, танцевала, то есть быстро и часто приседала и выпрямлялась, и танцевала так долго без устали, при этом мы ей всегда пели какой-нибудь мотив, а чаще всего частушку:

А я маленькая, да аккуратненькая,

И что есть на мне – пристаёт ко мне…

В первые же месяцы своей жизни она крепко и прямо держала спинку, и когда отец ставил её на свою ладонь и поднимал на вытянутую руку кверху, – все вскрикивали от испуга, боясь, что она упадёт. Майечка же стройно стояла на его руке под потолком, нисколько не страшась, и, очень довольная такими “поддержками”, заливчато смеялась.

В то время мама её уезжала на некоторое время в Ташкент на киносъёмки, а когда она вернулась, няня встретила её словами: “А Майечку я научила говорить, спросите её, где кошечки на обоях”. Мама спросила: “Майечка, где кошечки?” “Э-э-на!” – ответила Майечка, показывая на стену».

Родители не могли нарадоваться на свою Майечку, (так ласково они её называли), которая росла стремительно, словно боялась куда-то не успеть. Вот как описывала её другая тётя – Суламифь Мессерер:

«Такая рыжая-рыжая, словно затухающее пламя. И подвижная на зависть однолеткам – в девять месяцев уже ходила. А вскоре и бегала. Не ножками перебирала в загончике, а бежала, словно настоящий спринтер: выбрасывала вперёд коленки, работала ручками, прижимая локотки к тельцу. “Быть ей балериной, как пить дать, быть!” – думала я, но боялась сказать вслух, чтобы не сглазить».

Кроме тёти-примы о балете вряд ли кто думал. Обращали внимание больше всего на её вечное весёлое озорство и непослушание. И она как будто совсем не знала страха. Причём с малолетства.

Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:

«Она рано стала ходить – с девяти месяцев, была очень самостоятельна, независима и бесстрашна. Всё её интересовало, всё привлекало её внимание.

Помню, как я пришла с ней к своей подруге, в семье у которой была чёрная собака Нора. Годовалая Майечка смело подошла к ней, положила ручку на голову большого пса, заглянула в глаза, повернув головку чуть не к самой пасти и, сощурившись, внимательно смотрела на Нору. Та была так удивлена смелостью и дерзостью, что не тронула её и не зарычала, стояла спокойно, пока Майечка гладила её голову и что-то лепетала.

Несколько позднее, ей было полтора года, когда я вошла в последнюю комнату – так называлась у нас седьмая комната, находившаяся в самом конце коридора, я увидела открытое окно, а за подоконником, на выступе из кирпичей стоит Майечка, беспечно смотрит вниз с четвёртого этажа, под ней лужа, и лепечет: “Мама, мамни меня…”

Я чуть не потеряла сознание, у меня подкосились ноги от ужаса. Тут тихо-тихо, чтобы не испугать её, подбежал брат Эммануил, схватил её, и она уже в его крепких руках вздрогнула всем телом. А на улице перед домом, где мы жили, вся эта картина выглядела таким образом. Старший наш брат Азарий подходил к дому со своей женой. Около нашего дома стояла громадная толпа и, закинув кверху головы, смотрели на наши окна. Удивлённый Азарий поинтересовался,