Женщины в бою - Анна Ларсдоттер Страница 19

Однако революционеры не рассчитывали на наплыв женщин, последовавший за демократизацией войскового устава. Перед началом военной кампании к местам сбора войск заявилось множество солдатских жен, готовых отправиться на войну. Уже через несколько месяцев после поспешного принятия этого решения Конвент был вынужден его отменить, опасаясь, что такое количество женщин в армии приведет к росту расходов и хаосу. Неофициальное исключение сделали для жен и многочисленных любовниц высших офицеров. Например, Анриетты Лебертон, любовницы маршала Андре Массены, последовавшей за ним во время вторжения в Португалию, переодевшись в драгунский мундир. Когда армия Массены задержалась настолько, что ему не удалось оказать сопротивление англичанам, Лебертон обвинили в том, что это она помешала маршалу. Впоследствии он заявлял, что больше никогда не станет брать любовниц на войну.

Тем не менее для предпринимателей обоих полов решение обернулось выгодой, как и для французских властей. Кантиньерки зарабатывали, а военное руководство без дополнительных затрат получало довольных, сытых и слегка пьяных солдат. То, что кантиньерки не боялись подать стаканчик eau de vie[17] или вина во время сражения, было несомненным плюсом, так как считалось, что в умеренных количествах алкоголь поддерживает боевой дух. Простого солдата спиртное немного успокаивало, притупляя страх, а кантиньеркам оказалось выгодно находиться на линии огня: протягивая стаканчик, они имели обыкновение кричать сквозь грохот орудий «Завтра рассчитаешься!» Хотя, разумеется, существовал риск, что оплаты они не получат.

На марше успешные кантиньерки передвигались в запряженных лошадьми повозках, до краев набитых кухонной утварью, продуктами, бочонками пива и вина, а порой даже курами и козами. Часто они везли с собой детей, так как обычно были замужем за кем-то из младших чинов или солдат. Когда требовалось, они могли перевозить и награбленное добро. За перевозку им платили, а если солдат погибал, кантиньерки имели все основания оставить вещи себе. Все, от платьев и украшений до мебели, выгодно продавалось.

Кантиньерки, карьера которых только начиналась или складывалась менее удачно, довольствовались вьючной лошадью или одним tonnelet — маленьким винным бочонком, который носили за плечами.

Когда войско разбивало лагерь, они ставили палатку — порой это был простой кусок полотна — и начинали торговать едой и напитками. Часто палатка становилась местом встречи солдат, они могли пропустить стаканчик, поговорить и отвлечься, возможно, почувствовать вкус обычной жизни. Некоторые заведения, подороже и с более качественной пищей, привлекали к себе офицеров.

Но кантиньерки и прачки (две эти категории начинали постепенно сливаться в одну) отвечали не только за питание и поддержание чистоты, но и выполняли медицинские задачи. Этим французская армия на рубеже XVIII и XIX веков не слишком отличалась от армии времен Тридцатилетней войны. Оставалось еще несколько десятков лет до появления полевых медсестер — профессии, которая возникнет благодаря Флоренс Найтингейл в середине столетия. А пока кантиньерки промывали раны, перевязывали их и ассистировали полевым хирургам при операциях. Естественно, они же и ухаживали за больными — эпидемии дизентерии и сыпного тифа были обычным делом. Они не только продавали eau de vie солдатам в самом пылу сражения, но и вытаскивали тех, кого ранило при обстреле. Случалось также, что кантиньерки сами брали в руки оружие. Британский сержант Эдвард Коттон писал, что после битвы при Ватерлоо «среди убитых оказалось немало женщин» и что женщины во французской армии «носят мужское платье и почти столь же воинственны, как солдаты».

Важно понимать, что большей части этих женщин армия не просто давала работу, источник дохода. Армия составляла саму основу их существования. Многие из них не только были замужем за солдатами, но и родились в армии. Другой жизни они не знали. Они идентифицировали себя со своим полком и, вне всяких сомнений, считали себя военными.

Одной из тех, кто полноценно нес солдатскую службу, позже став кантиньеркой, была Мария-Тереза Фигёр, родившаяся в районе Дижона в 1774 году. Очевидно, Фигёр удалось обзавестись неким специальным разрешением, и в возрасте 19 лет она вступила в Аллоброжский легион в качестве кавалериста. Необычность ее ситуации заключалась в том, что она отслужила столько лет, не переодеваясь мужчиной и не называясь мужским именем. Аллоброжский легион был добровольческим формированием, славящимся жестокостью: рассказывали среди прочего, что головные уборы там украшают отрезанными ушами врагов. Возможно, сама Тереза Фигёр была немногим лучше, так как сослуживцы наградили ее прозвищем «драгун Сан-Жен» («бесцеремонный драгун»). До 1815 года она успела послужить драгуном в нескольких полках, но во время Ста дней Наполеона, когда он ненадолго вернул себе власть, стала кантиньеркой. Впоследствии Фигёр открыла ресторан — возможно, вместе со знаменитой воздухоплавательницей Жанной Женевьевой Гарнерен. Кроме того, она издала мемуары, надиктовав их так же, как Рене Бордеро. В книге она описывает, как делала то, «что мы на военном жаргоне называем „заколоть свинью“», — то есть рубила врага саблей.

Проблема заключалась в том, что военная администрация не всегда видела или могла в полной мере оценить значимость кантиньерок. Если женщину ранили, если она заболевала или же просто становилась слишком стара, чтобы справляться с работой, она не имела права на пенсию или другую поддержку, так как по определению рассматривалась как лицо гражданское. Пенсию она получала только в случае смерти супруга — и в качестве компенсации потери его дохода, а не своего собственного. Последний же она теряла, так как вдовы — вплоть до 1875 года — не имели права осуществлять какую-либо деятельность с целью заработка. Таким образом, государство нещадно использовало женский труд, не неся при этом экономических или социальных обязательств.

Можно привести в пример историю кантиньерки Анжелики Бревилье из 7-го гусарского полка. Во время революционных войн Бревилье принимала участие в битве при Селестá, где была тяжело ранена артиллерийской гранатой. Одну ногу ей отстрелило, а другая оказалась буквально нашпигована осколками. Бревилье выжила и впоследствии ходатайствовала о выделении государственной пенсии. Ей отказали по причине того, что она не солдат. Она получила в дар крепление для протеза — при этом деревянную ногу ей пришлось оплатить самостоятельно.

Конечно, по прошествии лет можно сказать, что этих женщин никогда не принуждали участвовать в сражениях. В общем, так оно и было. В отличие от солдат, кантиньерки действовали добровольно. Тем не менее со стороны властей было недостойно пользоваться преданностью и воодушевлением женщин, тут же отворачиваясь от них и отказывая в компенсации, если что-то шло не так. Многие кантиньерки и прачки, по различным причинам покинувшие армию,