Борис Ефимов - Десять десятилетий Страница 180

Первый секретарь посольства тихонько толкнул меня в бок.

— Не надо длинных речей, — сказал он вполголоса, — скажи просто: я побывал в вашей стране и очень рад.

«А ведь верно, — подумал я. — В этом вся суть…»

Ну, вот я опять дома, в Москве. Дни, недели и месяцы 1970 года текли налаженной, устоявшейся чередой необходимых дел — творческих, общественных, бытовых, семейных, личных. В сентябре этого памятного года я вынужден был отметить свое семидесятилетие. (Ровесник века — ничего не поделаешь…) При какой-то врожденной аллергической неохоте отмечать свои дни рождения, именины, любые юбилейные даты, я попытался ускользнуть от этого торжества и заблаговременно приобрел для себя и жены две индивидуальные туристические путевки в Германскую Демократическую Республику. И, помню, в прославленном городе Веймаре, купив в киоске «Правду» и «Известия» и обнаружив в них заметки обо мне соответственно Кукрыниксов и Сергея Михалкова, подумал не без наивного злорадства: «А меня-то и нет в Москве!»

Но я был действительно наивен — по возвращении в Москву увернуться от чествования не удалось…

Оно состоялось в Дубовом зале Центрального Дома литераторов. Мой добрый друг, директор Дома Борис Филиппов позаботился о том, чтобы были полностью соблюдены все положенные традиционные ритуалы: и огромный торт с 70 свечками, которые я в два приема задувал, и большая цифра «70», и световые эффекты, и круглый стол, за которым уселось около 80 родных, друзей и знакомых. Было по-настоящему весело, дружески, сердечно.

Но… Видно, кто-то «сглазил»… И в конце года произошло пренеприятное событие — я попал в больницу. А надо сказать, что до той поры я бывал в больницах, только кого-нибудь навещая. Случилось это, как гром с ясного неба, а еще вернее, как удар молнии, причем черной. Это произошло на общем собрании Московского союза художников, которого я тогда был первым зампредом. Сидя в президиуме, я зачем-то оглянулся и в этот миг перед левым моим глазом молниеносно пронеслась какая-то черная полоса. В перерыве я подошел к одному приятелю.

— Миша, — сказал я, — у вас бывает, чтобы перед глазами прыгали черные пятна?

— Сколько угодно. Это ерунда. Купите в аптеке капли. Они называются «Желтые капли». Стоят две копейки. Покапайте дня два, и все пройдет.

Я успокоился, но, когда после «желтых капель» черная полоса не исчезла, я, по настоянию жены, направился в поликлинику. Мой постоянный офтальмолог, посмотрев глаз, явно закручинилась.

— Ну, Борис Ефимович, не ожидала я, что вы придете ко мне с такой гадостью. Вам немедленно надо ложиться в больницу.

— А что случилось, Валентина Наумовна?

— Самое плохое, что может случиться с глазом — отслойка сетчатки.

И вот я на приеме у тогдашнего светила офтальмологии, молодого, но уже знаменитого окулиста, профессора, члена-корреспондента Академии медицинских наук Михаила Михайловича Краснова. У него подчеркнуто светские манеры, он остряк и балагур.

— Давайте говорить как мужчина с мужчиной, — объявляет Михаил Михайлович, осмотрев мой глаз, — и как членкор с членкором, — добавляет он, показывая, что осведомлен и о моем академическом звании.

— Давайте, — соглашаюсь я.

— Так вот. Мировая статистика устанавливает в этих операциях семьдесят процентов удачных и тридцать процентов неудачных. Вас это устраивает?

— Вполне устраивает, Михал Михалыч.

— Отлично. Я вижу, с вами легко иметь дело. Приезжайте завтра ко мне в пятьдесят вторую больницу.

Но назавтра в своей клинике, еще раз осмотрев мой глаз, он воскликнул:

— Э-э, батенька! Да у вас тут не один разрыв, а целых три!

— Так что же получается, Михал Михалыч? Надо семьдесят процентов разделить на три? Двадцать три с чем-то?

— Я вижу — вы не забыли правила арифметики, — благодушно шутит Краснов. — Именно так. Но… Будем надеяться.

Оперировал меня Краснов вечером 31 декабря и, видимо, рассчитывал не опоздать на новогоднюю встречу, но делал все неторопливо и размеренно. Чувствовалась рука уверенная и опытная.

— Не удивляйтесь, — сказал он, — что операцию вашего глаза я начну с уха. Так иногда бывает в жизни.

И действительно, он начал что-то резать за моим левым ухом. И это может показаться неправдоподобным, но на операционном столе я начал рассказывать хирургу анекдот, кстати, о Боге, который в свое время слышал от Аджубея:

— Когда Гагарин вернулся из космоса, в Кремле был по этому случаю торжественный прием, на котором присутствовал и патриарх Сергий. Он отвел Гагарина в сторону и спросил: «Сын мой, ты был там, на небеси. Скажи правду — Бог есть?» «Бога нет, Ваше Святейшество», — ответил Гагарин. «Я так и думал, — сказал патриарх. — Но ты об этом никому не говори». Потом Гагарина отвел в сторону Хрущев. «Слышь, Гагарин, — сказал Никита Сергеевич. — Ты был там наверху. Скажи правду — Бог есть?» — «Есть, Никита Сергеевич» — ответил Гагарин. Хрущев покачал головой: «Я так и думал. Но ты об этом никому не говори».

Краснов засмеялся и сказал:

— Хороший анекдот. Надо его запомнить.

Операция началась. Видеть я, естественно, ничего не мог, но с любопытством слушал приглушенный разговор Краснова с его ассистентом, молодым врачом Сапрыкиным. Тот высказывал какие-то соображения, на которые профессор реагировал весьма иронически. Примерно так:

— Вы серьезно, Сапрыкин? А я, серый человек, и не догадывался.

Или:

— Не может быть! Открыл Америку!

Или:

— Конечно, конечно, — Волга впадает в Каспийское море.

Операция закончилась. Краснов уехал встречать Новый год,

Сапрыкин тоже, и я тоже… в свою палату. Об этом я потом написал в поэме, которую назвал «Отслойкиада». Вот отрывок из нее.

…Стенных часов напомнил ход,Что наступает Новый год.И я, хирургом очарован,Как Невидимка забинтован,В свою палату привезен,Где рядом верная жена,Со мной всю ночь была она.Бутылку мы тайком открылиИ на двоих сообразили.На этот счет в больнице строго,Не выдавайте, ради Бога…Таинственно мерцал светильник.И за счастливый Новый годИ операции исход,За то, чтоб я, как пациент,Попал в желательный процент,Жена стакан, а я поильник,Без громких обойдяся фраз,С шампанским подняли мы враз…

В восторге от Краснова, воспев его в своей «Отслойкиаде», экземпляр которой вместе с дружеским шаржем я ему преподнес, с восстановленной сетчаткой, радостный, я вернулся домой.