Победитель. История русского инженера - Вячеслав Васильевич Бондаренко Страница 18

ногах после рабочего дня, потные, голодные, по многу дней не видевшие семей. Но смотрели сейчас не сколько на «эмку» – чего на нее смотреть-то, эка невидаль, – сколько на Главного. А тот, засунувший руки в карманы, был непривычно молчалив, и лицо его, утомленное до предела, казалось взволнованным и даже растроганным.

– Прежде чем мы начнем… снова начнем… давайте каждый из нас внимательно посмотрит на «эмку», – негромко проговорил Липгарт.

Конструкторы переглянулись.

– Зачем? – выразил общее недоумение Кригер. – Мы же ее наизусть знаем. Мы же ее делали.

– В том-то и суть. Мы любим ее. Мы вложили в нее часть своей души. Твоя, Юра, вот тут, – Липгарт положил руку на крышу машины, – твоя, Саша, тут… – Он коснулся крыла и решетки радиатора. Задумался. – Моя… моя…

– Ваша – везде, Андрей Саныч, – договорил Кириллов.

Липгарт задумчиво усмехнулся.

– Да, моя часть души – наверное, везде… Да и для всех «эмки» успели стать родными, сейчас они тянут на себе войну. Но «Победа» должна быть совершенно другой. Послевоенной

– «Это должна быть очень сильная машина!» – шутливо процитировал Сорочкин. Но Липгарт, поморщившись, оборвал его:

– Нет, Юра… без дураков, серьезно. Как говорят в Америке, устроим сейчас брэйнсторм. «Мозговой штурм» в переводе… Крепко подумаем вместе, чего мы хотим от новой машины. Что в ней должно быть такого, чего нет в «эмке». И вообще – посмотрим на «эмку» критически. Поругаем ее. Но – по делу. Помним, что каждый ее минус – это плюс «Победы».

– «Поругаем»? – протянул Кригер. – После того, как в Кремле сказали «Дай Бог каждому такую машину»?

– Семь лет уже прошло. Семь! – резко произнес Липгарт. – Для техники это огромный срок. Все уже изменилось, ее даже школьники барахлом зовут. Ну, поехали. Юра?

Сорочкин, неторопливо ступая, обошел машину по кругу.

– Ну, барахло не барахло, но то, что на поверхности… Кузов – 34-й год в чистом виде, архаика. Нет багажника, запаска снаружи… Никакого намека на аэродинамику. Не говоря уж о том, что это не наша самостоятельная конструкция, а фордовская.

– По моей части, – деловито присоединился Кригер. – Двигатель стучит, приборы врут, из-за дефектов пружин на ходу бьет руль.

– Так, так, Толя, стоп, – охладил пыл подчиненного Андрей Александрович. – Ты еще вспомни, что дерматин на сиденьях лопается. В частности не вдаемся пока. Только главное.

Кригер задумался на мгновение.

– Слабая рама. Усиленная, по сравнению с «Фордом», но все равно слабая. В особенности в местах крепления рессор.

– Ну, за это Лещуку спасибо, за раму он отвечал, – саркастически отозвался Липгарт и повернулся к Боттингу: – Джон Артурович, ты своим острым британским глазом что видишь?

Англичанин, прищурившись, постучал пальцем по крылу в том месте, где вспучилась черная краска.

– Плохая обработка кузова, – с заметным акцентом проговорил Джон. – После воды краска трескает… трескается. На новой машине надо лучше. И больше красок. Не только черную.

– Верно. Принимается. Что еще?

– Крылья, – неожиданно произнес Самойлов.

Повисла пауза. Все недоуменно смотрели на Самойлова.

– Что – крылья? – уточнил Кириллов, проектировавший на «эмке» крылья и гордившийся своей работой – они сильно отличались от американского прообраза.

– Лишние. Съедают четверть пространства в кузове. Да, широкие подножки, удобно. Но вот это… – Самойлов встал на подножку, показывая, сколько места занимают крылья и подножки. – Могла бы быть полезная площадь.

– Валя Бродский в таком духе еще в 38-м рисовал, – проговорил Кириллов, но как-то неуверенно.

Сорочкин снова, как кот ученый, обошел эмку вокруг. Остановился, почесал в затылке:

– Ну, там у него было лобовое стекло четырехсекционное, как у «Татры», да и крылья все-таки слабо, но выраженные… Ладно, надо думать еще.

Липгарт молчал, с улыбкой глядя на коллег. Он любил эти моменты общего, коллективного творчества, когда каждый прямо на ходу делился идеями, приходившими в голову. Иногда ненужными, иногда прямо дурными, но даже самая абсурдная идея временами бывает полезна, содержит зерно истины и может вывести на верный путь. Впервые такой метод творчества он увидел в Америке во время первой командировки, в тридцатом году. Слово brainstorm ему понравилось, и, став Главным, он постарался привить эту практику у себя в КЭО. Этакий военный совет, где сначала высказываются младшие офицеры, потом старшие. А подытоживает все главнокомандующий. На нем ответственность, ему принимать все решения. Но выслушать подчиненных он обязан. Иногда дельное соображение лейтенанта может изменить ход мыслей маршала.

– Нет, Юра, тебе думать мало, – мягко сказал он Сорочкину. – Думать надо было с февраля по июнь. А сейчас тебе уже компоновать надо. Скомпонуешь, подключай Самойлова. – Он обернулся к художнику. – А тебе, Веня, уже сейчас надо рисовать. Вот и начинай. Спокойно, раскованно, как ты умеешь. Не торопись, не волнуйся, не оглядывайся на предшественников, на себя самого, на иностранцев. Вложи в машину все, что ты хочешь сказать, как художник. Считай, что ты… ну не знаю, Айвазовский, и пишешь «Девятый вал», свой шедевр.

Самойлов почесал в затылке.

– Вообще считается, что Айвазовский «Девятый вал» за три часа написал. А тут у нас «Явление Христа народу». Лет двадцать, не меньше.

Все засмеялись, и Липгарт в том числе.

– Ну, ты у нас не Александр Иванов, поэтому времени будет поменьше, – в тон отозвался он. – Все, что сделаешь – сразу на стол Сорочкину. Все понятно?

* * *

В то же самое время в маленькой комнате, которую занимала в коммунальной квартире семья Виталия Лещука, коротали вечер его жена Маша и сын, 12-летний Витя. Жена пристроилась под свет керосиновой лампы с иголкой в руках и прохудившимися на колене брюками мужа, а Витя старательно сопел там же, одолевая неподатливые строки сочинения на заданную тему.

– Мам, а как правильно: «партия Ленина-Сталина» через дефис или через тире? – оторвавшись от тетрадного листа, спросил он.

– Ой, Витя, не знаю… – покачала головой мать. – Ты чего полегче спроси… А в учебнике как написано?

В замке заскрежетал ключ. Только взглянув на вошедшего мужа, Маша поняла: мрачнее некуда. Виталий от двери швырнул пыльный портфель под вешалку, с трудом стянул с ног грязные сапоги. Запах от давно ношенных носков заставил поморщиться.

– Случилось что-то, Виталик? – встревоженно поинтересовалась жена.

Лещук, не отвечая, медленно стянул через голову грязную гимнастерку, тяжело опустился на скрипнувшую койку, сцепив руки и глядя перед собой. Витя, удивленно наблюдавший за отцом, спросил:

– Бать, ты чего?

На этот раз Лещук удостоил ответом. Скривился всем своим узким лицом и чуть слышно выдавил из себя:

– Ничего… хорошего.

Жена, поняв его состояние, обернулась к сыну:

– Витька, сходи в коридоре погуляй. Давай, давай. Отдохнешь от своих дефисов.

Упрашивать сына долго не было необходимости. Витя отложил перо и