Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин Страница 169

В феврале 1946 года состоялось первое послевоенное собрание Казачьего союза, на котором присутствовало около двухсот человек. Председатель собрания, известный шанхайский адвокат И.Н. Шендриков, в своем слове подчеркнул, что казаки не должны порывать со своими традициями и устоями, основанными на демократических принципах, и не идти на обман советской пропаганды. Вопреки многим заверениям, советское правительство нарушило свои обещания прекратить расправу с эмигрантами, так как только что были получены сведения о том, что генерал Шубин, бывший начальник штаба атамана Семенова, приговорен к двадцати пяти годам заключения за борьбу против большевиков в Гражданскую войну. Угроза советских властей, что китайское правительство репатриирует насильно всех русских эмигрантов, является грубой попыткой принудить их к переходу в советское подданство. В Китае, пояснил Шендриков, действуют международные законы, защищающие политических эмигрантов от преследования и насильственной отправки на родину.

«Казаки радуются победе российского народа в борьбе против Германии, – сказал в своем слове Г.К. Бологов, – но российский народ не добился еще своей собственной свободы, и поэтому казаки не имеют права признавать советское правительство и переходить в советское подданство».

На этом собрании были отменены все параграфы устава Казачьего союза, вписанные в него в период японской оккупации.

На другой день в газете «Новая жизнь» появилось сообщение, что Шендриков и Бологов призывали казаков перейти в советское подданство и вернуться в Россию. «Новая жизнь» отказалась поместить письмо Бологова, опровергающее ее сообщение.

Когда от частного лица было получено известие, что канадское правительство собирается предложить казакам переселиться в Канаду, предприимчивое правление Казачьего союза широко оповестило об этом, добавив, что оно начало хлопотать о внеочередном допуске туда «казаков-хлеборобов». Слухи о казачьем переселении в Канаду наэлектризовали русский Шанхай, уже предвидевший приближение трагических сроков и в силу этого лихорадочно озабоченный поисками новой гостеприимной страны. В короткое время состав Казачьего союза из четырехсот человек увеличился втрое. Затем появились слухи, что организации казаков в Америке предоставляют шанхайским казакам визы и бесплатный переезд. Слухи оказались вздорными, но численность Казачьего союза возросла в несколько раз за счет легковерных людей.

Несмотря на протесты казаков о «разжижении казачьих масс» и «расказачивании» союза, правление его считало себя в выигрыше: при большом численном составе можно было играть главную роль в жизни русского Шанхая и в его руководящем органе – Российской эмигрантской ассоциации.

Внутри Казачьего союза большим влиянием пользовался вице-председатель, атаман Забайкальской станицы В.В. Пономаренко, правая рука Г.К. Бологова. На собраниях Пономаренко беспощадно подавлял любую оппозицию, не стесняясь в методах расправы с нею, вплоть до клеветнических обвинений ее в просоветских симпатиях.

В подобной практике не было ничего особенного и ничего нового: еще не так давно на поверхности русской колонии плавали самовластно оперировавшие «опекуны и гастролеры» из прояпонского стана, и такие лица, как забайкальский коновал Третьяков, охотно брались за исцеление эмиграции от многих политических недугов, таких как «социализм, либерализм и демократизм». Пономаренко продолжал только то, что было испытано раньше и что давало возможность небольшому числу людей вершить судьбы русского Шанхая. Он добивался исключения из Казачьего союза всех, кто отваживался выступать против Бологова и него самого.

Пономаренко был известен не только своей общественно-политической деятельностью. В 1923 году с пятью другими забайкальскими казаками он был арестован китайскими властями за грабеж скота в Монголии. Китайский суд приговорил его к пяти годам заключения. По рассказам самого Пономаренко, он оперировал не в грабительской шайке, а в боевой группе Братства русской правды.

Частичное возрождение эмигрантской печати

Отсутствие эмигрантской печати ставило в тяжелое положение русскую колонию Шанхая. За исключением английских газет, негде было поместить опровержение, отразить клевету советских газет, вскрыть их лживость, разоблачить деятельность людей из состава советского генерального консульства и ТАСС, стоящих за ними.

Измышления о массовом переходе в советское подданство, о призывах эмигрантских вождей вернуться на родину, увлекательные повествования о необыкновенной жизни в Советском Союзе, распростершем объятия для своих потерянных сынов, сбивали с толку эмигрантов и вносили в их и без того полную смятения жизнь лишнюю сумятицу. Многие эмигранты, особенно из таких организаций, как Казачий союз, Союз «бодигардов» и т. п., не читали английских газет и целиком полагались на «Новую жизнь» и «Новости дня».

Много говорилось о выпуске хотя бы еженедельного бюллетеня мимеографическим способом, в котором помещалась бы верная информация, но даже для такого кустарного издания нужно было добиться разрешения от китайских властей. Последние еще продолжали быть враждебно настроенными в отношении русской эмигрантской печати, огульно сводя ее к уровню курокинского «официоза русской колонии Шанхая».

Дальневосточная эмиграция продолжала чувствовать себя одинокой и растерянной. Она чувствовала враждебность со стороны новоявленных советских граждан, ставших – как обычно бывает с неофитами – не в меру ревностными патриотами. Китайские власти относились к ним если не с явной враждебностью, то с заметным недоверием и подозрением. С такими же чувствами относились к ним американские власти в лице армейского и военно-морского командования, в тот период считавшие японскими коллаборантами всех, кто во время войны жил вне лагеря для военнопленных и интернированных. Недоверчиво относилась к ним организация помощи беженцам и пострадавшим от войны, УНРРА, агентство Организации Объединенных Наций, что можно было объяснить тем, что в ее составе находились люди с советскими симпатиями, которым в каждом эмигранте мерещились фашисты и сотрудники японской жандармерии.

С другой стороны, советский паспорт давал определенные преимущества. Он оказывал защиту и покровительство – если оставить в стороне подоплеку этой защиты и покровительства – и открывал двери различных организаций и служб, включая УНРРА.

Нельзя сказать с какой-либо степенью убедительности, что новоявленные советские граждане чувствовали себя в лучшем положении, чем в прежнем положении эмигранта. Если вначале, в пору эмоционального послевоенного угара, происходили массовые переходы в советское гражданство, то с течением времени, когда наступила возможность здраво разобраться в обстановке, начался массовый, если не стихийный, отлив и переход в первобытное эмигрантское состояние.

Отсутствие эмигрантской печати чувствовалось все острее по мере того, как возрастало количество лживых измышлений советской пропаганды и тяжелей становилось давление советской стороны. Отказ китайских властей разрешить издание эмигрантской печати связывали с происками советского консульства.

Было ли это так на самом деле, трудно судить, но легко допустить готовность русского Шанхая найти подобное объяснение. Не арестовывали ли эмигрантских общественно-политических деятелей советские граждане, инспектора муниципальной полиции? Не стояли ли за церковным вопросом и споров из-за церковного имущества «религиозные подвижники» из советских консульств? Не устраивали ли эмигрантам всевозможные затруднения советские служащие в таких учреждениях, как УНРРА?

Несмотря на все затруднения и препятствия со стороны