Александр III - Коллектив авторов Страница 164

class="p1">Он презирал и ненавидел «позу», всё кажущееся и всё ненастоящее, шумливость, умственный фейерверк, всякий ложный и искусственный блеск, игру в популярность – вероятно, поэтому он так сильно не любил своего соседа, императора Вильгельма, к которому относился не без чувства презрения, как к коронованному фокуснику. Он не допускал легкомысленного отношения к делу, и сам, обдумав известный вопрос – что при его способностях и характере требовало времени, а иногда и больших усилий, – приходил к известному заключению и решению, и тогда бесповоротно приводил свое решение в исполнение.

Как монарх, он глубоко почитал власть, но никогда в ней не «купался». Я думаю, что при его природной доброте власть не давала ему радости, а часто сильно тяготила его, но он принципиально считал, что для управления таким колоссом, как Россия, и таким мало принципиальным народом, как русский, сильная власть нужна, и он убежденно пользовался ею. Однако он не допускал во власти «каприза» и взбалмошности, а проявлял власть только после зрелого размышления, размышляя так, как позволяли его способности и принципы. Проявлял он власть спокойно и убежденно, без колебаний, вполне сознавая, что ничто так не развращает массы, как колебание в проявлении власти, потому что при этом трудно отличить власть от своеволия и даже жестокости, а иногда – и от безвластия; всякие сомнения масс в правах на власть и неясное представление себе цели, на которую она направлена, только волнуют массы, но не успокаивают и не подчиняют их. Не знаю, хорошо ли знал Александр III русский народ, понимал ли он, что русский народ еще не создал себе политических убеждений, что он, в сущности, не религиозен, а живет только фетишизмом, но он несомненно понимал, что русский народ любит власть, что она ему нужна, как хлеб, что он переносит ее тем лучше, чем она тверже, хотя бы она и не приносила ему прямо и непосредственно очевидной пользы.

Государь глубоко верил в значение власти в России. Один придворный рассказывал мне, что как-то сам слышал одну характерную фразу Александра III: когда в Петергоф впервые прибыли офицеры с пришедшей в Кронштадт французской эскадры, в Монплезире \ где государь принимал гостей, заиграли Марсельезу 2; один из приближенных в разговоре сказал государю: «Мне не нравится эта Марсельеза здесь, это небезопасно»; государь громко ответил: «Напрасно, для России это не опасно; то, что опасно везде, в России безопасно»3. Когда катера с французскими офицерами приблизились к пристани, то французы, сняв шляпы, вероятно, под влиянием русской атмосферы, с энтузиазмом закричали под звуки Марсельезы: «Vive l'empereur!»[139] «Вы слышите?» – спросил государь лицо, сделавшее вышеупомянутое замечание 4. Думаю, что государь, говоря это, представлял себе Россию такой, какой она была при нем, в его крепких руках, и не мог допустить мысли, что его сын сумеет в 10–20 лет упустить из рук ту власть, которая делала Марсельезу безопасной в России, где даже республиканцы заражались монархизмом и кричали «Vive l'empereur!» под звуки революционного гимна. Это был эксперимент, безопасный в руках Александра III, но убийственный для России в руках Николая II, Куропаткина, Сухомлинова и т. п. Александр III относился к русскому народу, как отец к детям, – он допускал огонь в детских руках, когда, по его мнению, этого требовали соображения высшего порядка, но только потому, что он располагал властью взять этот огонь из детских рук, когда найдет его опасным в этих руках.

Кстати сказать, Александр III оказался плохим педагогом, ибо не сумел воспитать своих сыновей, но в его оправдание я должен заметить, что для этого было два смягчающих обстоятельства: во-первых, он не ожидал столь ранней смерти и, будучи по натуре cunctator'ом[140], он, видимо, думал, что успеет подготовить себе преемника, тем более что наследник был всегда моложе своего возраста; во-вторых, он страдал тем недостатком, которым так часто страдают сильные люди, владеющие массами и не умеющие воспитывать своих собственных детей, запугивая их, с одной стороны, своей силой и напускной строгостью и, с другой стороны, балуя их своей природной добротой, которой они принципиально не расточают в своем официальном положении и целиком изливают на свою семью и своих близких. Грозный и суровый Николай Павлович воспитал гуманного, мягкого Александра Второго, а принципиальный и сильный Александр Третий дал России бесхарактерного и безвольного Николая II.

Мне никогда не приходилось слышать от государя его взгляды на самодержавие как на таковое, но я слышал от близких ему людей, что он мечтал о широко конституционном образе правления для России в будущем, но был действительно глубоко убежден, что Россия к такому образу управления не подготовлена и пока на таковое не способна. Теперь спрашивается, был ли он так неправ?!

Оценивая государственную деятельность императора Александра Третьего, прежде всего не надо забывать, что он унаследовал Россию в тяжелую минуту, в период смут, приведших к цареубийству, и что он всего процарствовал 13 лет, т. е. срок очень короткий в жизни государства.

Конечно, в этом кратком очерке не место разбирать царствование Александра III, но я хотел бы напомнить лишь два факта, значение которых получает особую ценность именно в настоящее время.

Прежде всего, я подчеркнул бы внешнюю политику этого монарха. Что бы ни говорили, но одно несомненно – что Александр III своей волей и внутренней силой в течение 13 лет спасал Россию и всю Европу от мировой войны, а насколько велика была эта заслуга, мы можем судить именно теперь; спасал Россию и всю Европу он не только от европейской войны, но он за все свое царствование не пожертвовал жизнью ни одного русского солдата, и недаром русский народ прозвал его царем-миротворцем. Этим самым он спасал свою страну от распадения и от внутренних междусобиц, о значении чего мы тоже можем судить именно теперь. Каковы бы ни были его дипломатические таланты, он сумел заставить весь мир уважать Россию и очень считаться с ней; только он мог громко и смело провозгласить на весь мир свой знаменитый тост, успокоивший на много лет всякие воинственные помыслы Европы: «Пью за здоровье моего единственного друга, князя Черногорского». Говорили, что европейские дипломаты его не понимали, – может быть, но они боялись его и России… Его политика, его молчание и спокойствие, его уверенность в мощи России, его убежденность в необходимости мира были достаточны, чтобы уравновесить международные отношения во всей Европе, чтобы на 33 года, т. е. на одну треть столетия (1881–1914), дать Европе спокойствие и предотвратить небывалое в истории кровопролитие… Думаю, что эта заслуга искупает всякие другие ошибки его, если