Избранное - Чезар Петреску Страница 16

— Мину… это Минулеску[10], mon cher ami![11] Тебе обязательно следует с ним познакомиться. С ним и со всеми другими, кого встречаешь у Капши, здесь, в театральных фойе и вообще повсюду. Чтобы победить в Бухаресте, мой дорогой, первое условие — заводить знакомых. Для начала пусть их будет полдюжины. А потом уж пойдет от одного к другому, как скарлатина, чесотка, испанка, насморк… Мальчик, налей вина и «Аполинарис»![12] Да не смешивай! В разные стаканы, болван!

— Что касается знакомств, то я здесь так одинок, словно с луны свалился… — подхватил Ион, решив, что нашелся удобный подход к делу.

Но его собеседник не дал ему закончить.

— Кстати, о знакомствах… Ну и забавную историю рассказал мне Пую. Надеюсь, ты знаешь Пую?..

Ион Озун объявил, что не знаком и с Пую. Мирел Альказ был окончательно скандализован:

— Пую… Пую Янковеску![13] Я вижу, что ты потерял попусту три недели, если не сумел ни с кем познакомиться! Да в какой же среде ты до сих пор вращался, дорогой мой? Ты обязательно должен сменить тактику… Но дай я тебе расскажу эту историю с Пую, это безумно смешно…

И он рассказал историю о Пую (Янковеску). Потом другую, об Истрати (Мическу), о Мариоаре (Войкулеску), о Джикэ (Елефтереску), о Мишу (Поп-Спэтарул), о Лючии (Стурдза-Буландра), о Пэстореле (Теодоряну), об Ионеле (Вултуреску), о Теофиле (Стериу) — и о множестве других людей, которые сменяли один другого, появляясь и тут же исчезая, словно кукушка из часов. В этих анекдотах промелькнуло полстолицы; оказывается, Мирел был в приятельских отношениях со всеми; он видел их совсем недавно, одних — вчера, других — позавчера, третьих — не далее чем три дня тому назад; со всеми он был на «ты»; все говорили ему что-то, и он что-то говорил всем…

Озуну не удавалось вставить ни единого слова. С угрюмым отчаянием думал он о берлоге хозяина Панайоти, откуда он ушел сегодня утром и куда предстоит возвратиться вечером; видно, ему не суждено вырваться из унылого существования, которое влачат остальные одиннадцать жильцов… Он залпом выпил несколько бокалов вина, чтобы набраться мужества.

Когда дело дошло до кофе и Мирел закурил сигару, отодвинув стул и небрежно откинувшись на спинку, Ион решил, что настал наконец удобный момент. Но в это время, словно принесенный злым духом, появился какой-то старый господин в белых гетрах, с моноклем, висевшим на широкой черной ленточке поверх серого жилета, и без приглашения уселся за их столик.

— Мирел, Мирел! — погрозил он длинным и худым, словно у мумии, пальцем. — Toujours le même![14] Ты себя бережешь… Позавчера вечером бросил меня на произвол судьбы, а я ждал тебя до половины третьего ночи…

— Я же сказал, mon prince[15], что не обещаю наверное. Может быть, приду, а может случиться — и нет! Впрочем, вы же знаете, что я самый точный человек на свете! Позвольте представить вам моего друга: Ион Озун, молодой публицист и писатель, о котором вскоре заговорят; князь Антуан Мушат.

Князь Антон Мушат протянул костлявую руку и утомленным взором маленьких серых глаз, утонувших во впадинах орбит, окинул представшую перед ним личность, словно неодушевленный, ничем не примечательный предмет. Ион Озун невольно вспомнил газетные фотографии, помещаемые в рубрике «любопытных явлений», вроде: «исключительный случай долголетия» — вождь племени краснокожих, старик Рокфеллер, энтомолог Эмиль Фабр или столетний настоятель тибетского монастыря.

Сух, как пергамент, был этот подлинный или мнимый потомок княжеского рода Мушатов, и мертв был его взгляд, когда он молчал!

— С кем же вы просидели до половины третьего ночи, mon prince? — спросил Мирел Альказ, приготовившись слушать с большим интересом.

— Ах, ужасно! Ужасная компания! Тото, Иордан Хаджи-Иордан, Сэвел Грегориади, какой-то gigolo[16] — не помню, как его там звали. Ну, и обычные козочки. Новая танцовщица, венгерка Илона. Великолепное животное, mais d’une bêtise!..[17] Давно я до такой степени не скучал. Наше общество стало невероятно вульгарным. Не умеют и веселиться. Ночи стали мрачными… мрачными…

Он вставил в глаз монокль, вгляделся в меню и отбросил его жестом отвращения:

— Нельзя даже позавтракать как следует в этом Бухаресте!

— Есть бекасы. Хороши, правда? — обратился Мирел Альказ к Озуну, призывая его в свидетели.

— Да, неплохи, — промямлил тот, силясь не проявлять чрезмерного энтузиазма, словно юный сноб, который за свою недолгую жизнь не едал ничего другого, кроме бекасов, приготовленных по всем правилам искусства Брийа-Саварэна, родоначальника и кумира всех гастрономов.

Князь Антон Мушат не придал особого значения этой оценке. Он постучал по столу:

— Два вареных утиных яйца. Простокваша. Груша и маргиломан[18]. Хорошо прокипяченный, без сахара.

Ион Озун подумал, что он никогда не осмелился бы заказать в подобном ресторане такой скромный завтрак. Но то, что позволено князю истинной или мнимой господарской крови, не дозволено простому смертному, обитателю берлоги хозяина Панайоти, обладателю капитала в двести семьдесят семь лей.

Мирел Альказ поднялся:

— Извините, я отлучусь на минутку… Только два слова. Приятель ждет ответа, — указал он на парочку, которая уже дважды делала ему нетерпеливые знаки: господин в очках в черной оправе и пышногрудая рыжеволосая дама.

— Кто это? — спросил князь Мушат, поглубже втискивая монокль, чтобы рассмотреть их как следует.

— Это Фреди. Альфред Гольдам, банкир.

— Так это и есть знаменитый Альфред Гольдам? — Антон Мушат повернулся и взглядом через плечо смерил незнакомца с головы до пят. — Старый Арон Гольдштейн держал корчму в одном из поместий моего отца. И твой Фреди, если память мне не изменяет, лет тридцать пять — сорок тому назад бегал босиком и в ситцевой рубашонке, высовывавшейся из разреза штанишек… Как-то я вытянул его хлыстом за то, что он вздумал прицепиться к задку моего охотничьего кабриолета… Кто бы сказал тогда, что он станет эдакий американец из доробанец?.. Но, так или иначе, женщина великолепна! Мне почему-то кажется, что я ее знаю…