Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин Страница 140

Попутно с этим Родзаевский попытался внести новый элемент, приписав себе прекращение внутрироссийской работы, разведки и контрразведки, пояснив, что это произошло в 1937 году, через два года после того, как он возглавил союз. Прекращение этой важной для японских властей деятельности привело, по его словам, к тому, что партия оказалась в опале, следствием чего была закрыта газета «Наш путь», а через два года закрыт Центр партийной деятельности и его организации в Маньчжоу-Го. Японские власти еще допускали нелегальную работу в самых узких рамках под строжайшим контролем, но за два года до окончания Тихоокеанской войны запретили всякую партийную деятельность.

С этого времени, повествует Родзаевский, зародились в нем колебания и начались поиски новых путей. Отсутствие правдивой информации о положении в Советском Союзе и умышленное извращение ее советскими врагами создавали невозможное положение. Японские и германские власти тщательно скрывали правду о борьбе советского народа за родину и о преступлениях, совершенных гитлеровскими полчищами.

Японские власти в Маньчжурии и Северном Китае систематически стремились превратить эмигрантские массы в верноподданных Японии, но, несмотря на все увеличивающийся гнет, эти массы пользовались любой возможностью в этой трагической обстановке, чтобы защитить интересы России, чести эмиграции и русского человека.

Здесь письмо перешло к следующему положению, которое Родзаевский, хотя и считал нужным объяснить возможно шире, представил далеко не в истинном свете истории. Это касалось роли Бюро по делам эмигрантов, которое японские власти учредили для контроля эмиграции, «включив в него меня и других наших руководителей и подчинив их чуждому элементу в лице настроенных крайне реакционно и своекорыстно представителей так называемых „семеновцев“ (личных друзей и сообщников атамана Семенова)».

«Будучи фактически русским отделом японской военной миссии и лишенное всякого контроля, как со стороны эмигрантской общественности, так и со стороны властей, Бюро это за десять лет своей скандальной работы вело, главным образом, борьбу с фашизмом, что с точки зрения вредительства, конечно, можно поставить ему только в заслугу, если бы наряду с этой борьбой Бюро не занималось бы угнетением и разорением российских эмигрантов и вместо защиты русских интересов не занималось бы презренным лизоблюдством, отвратительным подхалимством и прислужничеством. Только в 1942 году мне удалось покинуть Бюро, после того как вследствие провокации начальника восточного районного его органа Б.Н. Шепунова несколько десятков русских честных людей, граждан СССР и эмигрантов, в том числе молодые руководители наших организаций на восточной линии КВЖД, после пыток и „вынужденных признаний в советской работе“ были расстреляны японцами в Муданьзяне.

Освободившись в 1942 году от Бюро, я был в принудительном порядке мобилизован на службу японской военной миссии, к каковой относился настолько пассивно, что вскоре мне было разрешено не являться на службу и делать что хочу.

В 1943 году, после очередного ареста, пятого в моей жизни, я был возвращен в состав „реорганизованного“ руководства Бюро эмигрантов, причем от этой реорганизации работа Бюро только ухудшилась.

Находясь в Бюро, мы через наших работников на правительственной службе прилагали все усилия, чтобы защитить русских людей от бесконечных недоразумений и глупого произвола. Мы боролись против перевода российских эмигрантов в подданство Маньчжоу-Го, против нелепой школьной реформы, маньчжуризации русских школ. Мы боролись за сохранение в эмигрантских школах Закона Божия, за русский язык, за объективное изучение СССР, за подчинение школ русскому начальству… Я предоставил в Ниппонскую военную миссию обзор недостатков Бюро и описание „больших вопросов российской эмиграции“, а на предсъездовском совещании Кио-Ва-Кай я заявил, что российская эмиграция в Маньчжоу-Го вымирает, так как находится в невозможном правовом и экономическом положении. Широкие круги эмиграции не знали об этой работе, но документы ее и свидетели сохранились. И они скажут правду».

Родзаевский пространно коснулся своей роли в качестве защитника российских эмигрантов, рассказав, что за двадцать лет политической работы «ни один русский человек, вне зависимости от подданства, не был арестован», и тут же делает неясное признание: «несмотря на мои дружеские отношения со многими работниками полицейских и жандармских органов страны, в которой мы жили».

Перейдя опять к самому себе, он пишет, что «многих ему удалось спасти» и что он «не был ничьим наемником – ни немцев, ни японцев». Средства на политическую работу он получал не от японцев, а собирал среди российской эмиграции через фонд антикоммунистической борьбы и получал от некоторых харбинских коммерческих предприятий. Личной материальной заинтересованности у него не было: «Только в течение трех лет получал жалованье от японцев, неизмеримо меньше, чем мог бы зарабатывать (и зарабатывал в юности) в качестве журналиста».

Во имя своих политических идей, пишет он, порвал с родителями, оставшимися в СССР («отец и брат бежали, мать и сестра были сосланы в Туруханск»). Его первый сын умер от недоедания, первая жена покинула его, не выдержав непосильных условий жизни. «Теперешнюю жену с двумя маленькими детьми, покидая Харбин, я оставил там, так как она предпочла с надеждой ждать прихода советских войск. Я понимаю ее и одобряю ее решение. Уверен, что за мужа и отца большевики не будут мстить молодой трудящейся женщине, искренне любящей Родину, и малым деткам».

Почему же он, чувствуя непреодолимое тяготение к родине и уже объятый сомнениями и тревожными колебаниями, покинул Харбин на третий день войны СССР с Японией, спрашивает он самого себя, и отвечает, что «не хотел участвовать в войне против нашей Родины, что казалось неизбежным».

«Сделав однажды эту страшную ошибку в войне Германии с СССР, мы не могли ее повторить в войне СССР против Японии, начатой СССР явно за русские национальные интересы.

Не сразу, а постепенно мы пришли к этим выводам, изложенным здесь. Но пришли и решили: сталинизм – это как раз то самое, что мы ошибочно называли „российским фашизмом“, это – наш российский фашизм, очищенный от крайностей, иллюзий и заблуждений.

Несколько раз мы пытались найти дорогу к представителям нашего народа, обсуждали план отрыва от Японии, но со стороны советских представителей не чувствовалось никакого доверия и даже интереса к такого рода попыткам. Вместе с тем мы находились в такой обстановке, что малейшая неосторожность несла пытки и смерть не только нам, но и многим тысячам тех, кто доверчиво шел за нами…

9 августа, в первый день войны СССР с Японией, нашим колебаниям пришел конец. В последний