Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин Страница 132

В итоге первого этапа советские войска 9–14 августа прорвали оборону японских войск на всех направлениях, расчленив Квантунскую армию на отдельные изолированные группировки. Война на этом фактически закончилась. В отдельных местах еще происходили столкновения изолированных японских войск, потерявших связь со штабом и вынужденных оказывать сопротивление продолжавшим сражаться советским войскам, которые, казалось опьяненные легкой победой, не хотели останавливаться.

Война закончилась, но ненужная и не оправданная ничем бойня еще продолжалась. Казалось, что советское командование стремилось умышленно продлить военные действия. Последовавшие сообщения о военных действиях в Маньчжурии все отодвигали время окончания их. Газета «Тихоокеанская звезда» в Хабаровске сообщила о капитуляции Японии 16 августа, через два дня после того, как Япония сама сообщила об этом. Затем она сообщила о сдаче Квантунской армии 19 августа. Приказ Верховного главнокомандующего, объявляя об окончании войны с Японией, указал дату 23 августа. В поздних советских сообщениях подписание Японией условий капитуляции 2 сентября на борту американского дредноута «Миссури» в бухте Токио связывалось со сроком окончания военных действий в Маньчжурии, хотя фактически они закончились более чем за две недели до этого.

В отодвигании срока окончания войны имелась определенная последовательность, дающая основание для вывода, что советское правительство стремилось придать советско-японской войне более суровый и затяжной характер.

Советское правительство также умышленно преувеличивало мощность Квантунской армии. По советским официальным данным, японские вооруженные силы в Маньчжурии определялись в шесть полевых и одну воздушную армию, общей численностью свыше одного миллиона человек, не считая 170 000 армии Маньчжоу-Го и 200 000 полицейских отрядов. По тем же данным, в Квантунской армии было около 5000 орудий, 1000 танков, 1100 самолетов и т. д.[277]

Но задолго до этого умышленно извращенного отчета советская сторона в отчете о трофеях, захваченных между 9 августа и 9 сентября (время окончания войны на этот раз снова передвинуто), поспешила заявить, что было захвачено: «925 самолетов, 369 танков, 35 бронепоездов, 1226 полевых орудий, включая самоходные; сдалось 594 000 солдат и офицеров, в том числе 20 000 раненых, убито – 80 000 человек»[278].

Если сдавшихся и убитых, по советским подсчетам, оказалось 674 000, то это далеко не миллион с лишним человек, не считая около 400 000 вспомогательных войск! И в этом случае советское правительство пошло на умышленную фальсификацию.

Война закончилась, но мира Азии она не принесла.

3. Тревога

Последние дни Дальневосточной войны оказались для эмигрантской массы в Маньчжурии днями тяжелых испытаний и решений. Войну ожидали все, но никто не предполагал, что она начнется и закончится так молниеносно. Теперь, после четверти века жизни за рубежом, накануне прибытия советских войск надо было разрешить один из тревожных и сложнейших вопросов: с родиной или против нее.

Вопрос разрешился бы просто, если бы находился только в этой плоскости. Прежде всего, если с родиной, какая она теперь? Примет ли она их как блудных сынов в святой простоте библейского всепрощения и любви, или неожиданное примирение произойдет путем вынужденного признания ошибок и грехов прошлого и полуискреннего желания покончить с враждой? Вина прошлого была одинаково на той и на другой стороне, тяжкая вина в отношении всего российского народа и родины. После окончания Гражданской войны, с уходом белоповстанцев в эмиграцию, вина их в отношении родины осталась памятью прошлого. Новой вины на них не было. Можно ли так же уверенно сказать о советском правительстве и правящей в России Коммунистической партии?

Родина – не власть и не партия. Кто же зовет туда этих изгнанников, кто тревожит их, бередит их души, растравляет их раны, кто обольщает образом прежней родины, клянется, что она не изменилась, а осталась такой, какой была в последний день, когда ее рубеж остался позади? Не звучат ли вместо ее ласкающего слух голоса предательства?

За четверть века пребывания за рубежом многое произошло в сознании дальневосточной эмиграции. Географически она была ближе к родине, чем какая-либо другая эмигрантская группа. Особенности Дальнего Востока и Азии оставили ее чужой и чуждой в отношении местного населения, исключая возможность слияния с ним. Пуповина, связывающая с родиной, таким образом, никогда не прерывалась. Гражданская война со всеми ее жестокостями осталась в далеком прошлом. Время залечило многие раны. Дни и годы заполнялись своими собственными заботами, но образ родины не тускнел, память о ней не сгладилась, боль о ней не затихла. Что же касается вины по отношению к родине, то ее можно было только приурочить ко времени Гражданской войны, ко времени трагического ослепления и разгула необузданных стихийных сил.

Все это осталось в прошлом. Тогда был только один выбор из двух сторон, ставка на красное или белое. Разве можно судить за выбор, сделанный сознательно и здраво с чувством долга, с верой в то, что эта, а не другая сторона является справедливой и принесет настоящее счастье родине?

Экстраординарные совещания

Несмотря на то что вступление Советского Союза в войну ожидалось со дня на день, весть о вторжении в Маньчжурию советских войск вызвала в Бюро по делам российских эмигрантов большое волнение и тревогу. Наутро после начала военных действий начальник Бюро генерал Власьевский поспешил отправиться с запросом в военную японскую миссию, но там было общее смятение, и начальник ее генерал Акикуса просил приехать его позже. Вернувшись в Бюро, Власьевский рассказал о растерянности японских властей, которые все же потребовали от Бюро конкретных выражений взгляда на начавшуюся войну. На вопрос глав отделов Бюро об общем положении Власьевский ответил, что он должен еще повидаться с генералом Акикуса и только тогда можно будет решить, что предпринимать.

У глав отделов Бюро происходили экстренные совещания. В кабинете Родзаевского было особенно многолюдно и собравшиеся горячо обсуждали положение и выходы из него. Одни считали, что следует выждать и не предпринимать опрометчивых шагов: возможно, что советская власть и советские войска изменились, стали не теми, кем были до Отечественной войны, поэтому следует вначале убедиться, так это или нет, а уже потом, в зависимости от обстановки, принимать то или иное решение.

Родзаевский настаивал на необходимости во что бы то ни стало покинуть Харбин, чтобы избежать захвата советскими войсками.

Совещания происходили и в кабинете Матковского, первого заместителя начальника Бюро. Там настаивали на том, чтобы Матковский, будучи в хороших отношениях с генералом Акикуса еще со времени образования Бюро, выяснил с ним обстановку, и если она представляет действительную угрозу, то добился бы от него помощи и средств для эвакуации из Харбина всех желающих до прихода туда советских