Герхард Кегель - В бурях нашего века (Записки разведчика-антифашиста) Страница 129

"Теперь нас может спасти только чудо" - так рассуждали некоторые из спутников, с которыми я познакомился в поезде. И тут же слышались разговоры о "чудо-оружии".

После того как "чудо-оружие" - ракеты "Фау-1" и "Фау-2" - не оправдало возлагавшихся на него самых больших надежд, а часть пусковых установок была выведена из строя войсками союзников, геббельсовская пропаганда принялась усиленно распространять сказки о другом "фантастическом оружии уничтожения". Это оружие будет пущено в ход в самое ближайшее время, и тогда военная обстановка молниеносно изменится самым решительным образом - трубила нацистская пропаганда. И многие немцы, штатские и военные, верили этим россказням. У них просто не укладывалось в голове, что гитлеровская Германия уже проиграла войну, что безоговорочная капитуляция неизбежна.

В целом же и в этом пестром обществе случайно оказавшихся вместе незнакомых друг другу людей, ехавших в одном поезде, господствовали страх и недоверие. Ведь теперь каждодневно объявлялись смертные приговоры за "разложение вооруженных сил". О приведении этих приговоров в исполнение ежедневно сообщалось в газетах и вывешивались объявления на столбах для афиш. Для вынесения смертного приговора иногда было достаточно лишь выражения сомнения в "окончательной победе фюрера". И никто не знал, нет ли и здесь, в купе вагона негодяя, готового донести на любого подобного скептика.

Ехавший вместе со мной солдат в форме военно-воздушных сил поведал мне, что, после того как он полгода пролежал в лазарете в тылу, его снова послали на Восточный фронт. Когда мы остались одни в коридоре вагона, он сказал, что скроется, как только приедет в Берлин. Я насторожился. Он заметил, что у него есть в Берлине родные и друзья, и если я хочу, то могу присоединиться к нему. Долго скрываться не придется, подчеркнул он, ведь американцы и англичане уже на Рейне и скоро вступят в Берлин.

Первое, о чем я подумал, - не провокация ли это? Я сделал вид, будто не расслышал его слов. Он замолчал. Я тоже не знал, что сказать, ведь я его совсем не знал. Когда поезд прибыл в Берлин, он заторопился к выходу. Несмотря на все мои сомнения, я пожал ему руку и пожелал всего хорошего.

В Берлине начинался рассвет. Воздух был пропитан дымом пожарищ. Было 7 ноября 1944 года. Я решил сразу же отправиться к себе домой, в Рансдорф. Рота переводчиков подождет, думалось мне. Городская электричка еще действовала. Судя по всему, мои вынужденные "гастроли" в "битве за Нормандию" завершились.

ФРОНТ НА ВИСЛЕ

В мирном Рансдорфе на Шпрее в ноябре 1944 года жизнь все еще текла более или менее спокойно. Здесь мало что изменилось с тех пор, как я почти год тому назад уехал отсюда. Неподалеку от дома то там, то тут виднелись воронки от бомб, однако ущерб, причиненный ими, был незначителен.

В моей войсковой части, в роте переводчиков, где я представил мои безукоризненные командировочные документы, меня явно считали пропавшим без вести и, когда я явился, там не знали, что со мной делать. Но через несколько дней мне по моей просьбе все же был предоставлен отпуск для поездки на родину в Ротбах под Бреслау.

В качестве вернувшегося участника "битвы в Нормандии" я побывал в министерстве иностранных дел, где повидал кое-кого из старых знакомых. Мне хотелось узнать настроение людей, послушать, как они оценивают обстановку.

Стопроцентные фашисты были крайне подавлены. Они понимали неизбежность конца "тысячелетней империи" и боялись за свое будущее. Никто из них не хотел расстаться с жизнью и умирать "смертью героя" за фюрера.

Те, кто не были фашистами по убеждению, в том числе и те, кто являлись членами фашистской партии, стали еще осторожнее, напуганные кровавым террором находившегося при последнем издыхании фашистского режима. И лишь когда я рассказал им кое-что о "битве за Нормандию", они стали разговорчивее. Поскольку на каждом шагу следовало опасаться доноса и сколько-нибудь правдивая оценка обстановки могла быть расценена как "пораженчество" и "подрыв оборонной мощи", за что можно было поплатиться головой, я, нарисовав реалистическую картину событий в Нормандии и положения на Западном фронте, обычно подводил итог следующим образом: "В целом я считаю военную обстановку и положение на Восточном и Западном фронтах чрезвычайно серьезными и напряженными. Но Германия и немецкий народ не погибнут". Но и те, с кем я мог говорить более откровенно, зная, что они не поддерживали фашистов и считали, что война давно проиграна, и они были охвачены страхом перед приближавшимся концом и не имели ни малейшего представления о будущем.

Я постарался установить связь с генералом Кёстрингом, который к тому времени стал главнокомандующим всех "иностранных" воинских частей. Он находился со своим штабом в Потсдаме. Мне удалось дозвониться ему по телефону. Заинтересовавшись тем, что я мог рассказать ему о событиях в Нормандии и о своей службе в "казацком" батальоне, он пригласил меня к себе в Потсдам.

В штабе Кёстринга в Потсдаме мне пришлось долго дожидаться приема. Наконец генерал передал мне приглашение отобедать с ним в штабном казино, где я мог бы рассказать о своих наблюдениях, которые, несомненно, представили бы интерес для всех офицеров его штаба. Но до этого мне следовало в общих чертах сообщить ему, о чем я буду рассказывать.

На обеде в штабном казино среди множества незнакомых мне офицеров самых различных рангов я, к своему удивлению, увидел своего предшественника в отделе торговой политики германского посольства в Москве Герварта фон Биттенфельда, который теперь был адъютантом Кёстринга. Генерал Кёстринг представил меня как своего только что вернувшегося с фронта в Нормандии друга и старого знакомого по работе в Москве, который, вероятно, может рассказать кое-что интересное.

В начале своего сообщения я подчеркнул, что, конечно, далек от того, чтобы делать далеко идущие выводы из моих личных наблюдений, сделанных в "казацком" батальоне в Нормандии. Я хорошо понимаю, что не могу делать широких обобщений, а сужу о событиях по обстановке в роте или батальоне. Мой откровенный рассказ о том, как состоявший в основном из насильно одетых в немецкую военную форму военнопленных батальон таял с каждым днем в результате повального дезертирства еще во время его переброски в Нормандию из Кротуа на побережье Ла-Манша, был выслушан с большим вниманием. А когда я поведал, что через десять минут после прибытия на фронт и первого не слишком уж сильного обстрела, в результате которого не было ни убитых, ни раненых, "казацкие" роты исчезли и осталась лишь горстка штабных работников-немцев, то лица слушателей стали совсем мрачными.