Избранные письма. 1854–1891 - Константин Николаевич Леонтьев Страница 126

Читайте книги с выбором, а не зря, наблюдайте людей, сходитесь с ними, сейте в них добрые семена, не прикрывайте всем нам свойственную лень такими плохими словами лжесмирения: «Да где мне» и т. д. Это все глупости 40-х годов, «лишние люди», герои Достоевского, «гамлеты» Тургенева. Истинное смирение, христианское, есть вещь духовная, она относится ко грехам, а не к способностям и к политическому влечению. Вот если редко в церковь ходите, скоромное по постам едите, старым друзьям без причины не пишете – смиряйтесь: «Меа culpa! Меа culpa!»[102] Ну, а когда дело идет о полезном влиянии на людей, то совсем некстати в себе отчаиваться…

И еще, как это у Вас не будет интересного материала, когда Вы в суде служите? Да сколько, я думаю, Вы видели за этот год и слышали! И не хотите писать…

Ну, довольно укорять!

Посылаю Вам портрет мой (провинциальной работы), несравненно лучший, чем прежний, московский, – в «облаках», который даже прошу Вас теперь, имея лучший, разорвать. Так он гадок!

О себе мог бы сказать много хорошего, но не стану и трудиться, пока Вы длинным письмом не докажете, что Вы во мне еще хоть сколько-нибудь да нуждаетесь… Бог с Вами!

Ваш К. Леонтьев

Публикуется по автографу (ЦГАЛИ).

1 Петр Евгеньевич — П. Е. Астафьев.

206. А. А. Александрову

7 сентября 1889 г., Оптина Пустынь

<…> Об издании «Одиссея» я еще не отложил попечения. Лучше всего будет (через Кристи или через кого-нибудь еще) обратиться сначала к Суворину. Тогда увидим. Благодарю за намерения, но отчего же Вы не решаетесь все-таки испытать Л. Н. Толстого с этой стороны?1 Если неожиданно согласится, подивимся вместе и порадуемся за меня. Если, как и вероятно, откажется, не будем плакать и тоже порадуемся за идею, т. е. за невыдержку чистой этики без Бога, Христа и старцев. Старец, знавши, что «Одиссей» – вещь безвредная, и услышавши от него сознание в том, что он действительно ее не раз и при самом авторе публично хвалил и что автору нужны деньги, даже не для себя, а для уплаты старых долгов и т. д., старец, говорю я, прямо бы велел ему приклеить к этому изданию свой популярный штемпель. <…>

Впервые опубликовано в кн.: Памяти К. Н. Леонтьева. СПб., 1911. С. 70–72.

1 …не решаетесь все-таки испытать Л. И. Толстого с этой стороны? – «К. Н. Леонтьев просил меня поговорить с Л. Н. Толстым, чтобы он написал предисловие к его „Одиссею“. Ничего из этого, конечно, не вышло». (Примеч. А. А. Александрова.)

207. А. А. Александрову

12 сентября 1889 г., Оптина Пустынь

<…> Я не признаю себя сильным в метафизике и всегда боюсь, что я что-нибудь слишком реально и по-человечески, а не по-философски понял. Вы знаете, как определял метафизику Вольтер? Слушайте:

«Когда человек говорит, и никто его не понимает, и когда он сам наконец начинает ничего не понимать, – это метафизика!»

Конечно, и на этом Петр Евгениевич мог бы меня сейчас поймать, воскликнув: «психология или метафизика – большая разница!» Но я остаюсь прав по чувству: я понимаю очень ясно, я чувствую психологию более конкретную (самолюбие, гнев, любовь, твердость, «самовар и раскаяние» у русских по Рошфору1 и т. д.); но когда начинается психология более метафизическая (эмоции, навыки, ассоциации и т. д.), у меня начинает «животы подводить» от страха, что я не пойму… Никак всего этого пальцами не ухватишь, и, верьте, есть, например, у Шопенгауэра страницы (например, об эстетике), которые для меня ясны как день, а в его «законах достаточного основания» и т. п. решительно ни бельмеса не понимаю! <…>

Впервые опубликовано в кн.: Памяти К. Н. Леонтьева. СПб., 1911. С. 72–73.

1 Рошфор — возможно, известный французский публицист и политический деятель Виктор Анри Рошфор (1831–1913).

208. Н. А. Уманову

22 сентября 1889 г., Оптина Пустынь

И за то спасибо, дорогой Николай Алексеевич, что скоро ответили. Что ж с Вами делать, если Вы такой «унывающий россиянин»! Вот именно Вам-то, при Вашей впечатлительности и наклонности унывать, на которую Вы сами горько жалуетесь, Вам-то и не годится надолго прекращать переписку с теми друзьями, которых участие может Вас ободрить. Я говорю не только про себя, но и про Фуделя, и про Александрова, например. Не прекращайте впредь сношения с ними, ни со мной. Если замолчите случайно надолго (то есть не случайно, а вследствие упадка духа), не стесняйтесь (это недостойно даже Вашего ума!), а понудьте себя выйти наконец из этого молчания. Вот хоть бы и я; один раз я простил Вам Ваше забвение, ну, а 20 раз не стану набиваться молодому человеку с моими любезностями, когда он в них не нуждается и вместо того, чтобы в грустные минуты искать утешения в дружеской и откровенной беседе, бранит только себя «Гамлетом» и больше ничего. Пожалуйста, оставьте этот дух сороковых годов! 40-е эти годы хороши только со стороны эстетических взглядов. Все остальное в их духе прескверно. В религии – полное отчуждение от Церкви, в политике – либерализм, в личной жизни – ни к чему не ведущее, вечное недовольство собой, ничего общего с христианским «смирением» не имеющее… или очень мало, по крайней мере. Истинный христианин при наивном смирении (то есть сознании и понимании своих грехов) совершенно покоен, а «Гамлеты» сороковых годов все волнуются: то слишком много требуют от себя, то слишком много от жизни и людей. Многие литераторы и наставники ваши вас, господа, сбивают тем, что хвалят 40-е годы эти, но ведь их дух можно хвалить только по сравнению с 60-ми и 70-ми годами, но идеи, вкусы и веяния и молодые люди 80-х годов несравненно лучше людей 40-х… Несравненно! Тогда невозможны были ни Фудели и Веригины, ни Кристи, которые учатся богословию и молятся для себя, ни Александровы, которые не хотят жениться без благословения старца… Не падайте же духом, голубчик! Вы живете в хорошее время…

Прочно ли это движение в «новейшей» России – не знаю, но что оно прекрасно – это верно.

Никогда еще образованные люди в России не стремились так к Церкви, как теперь! А Церковь и учение ее – это сама суть. При этом и государственность, и эстетика, и мораль – все выразится сильнее… <…>

Дело прежде всего не в том, чтобы писать статьи в защиту православия, а в том, чтобы самому и для себя верить и иметь «страх Божий»! Одна среда, в которую человек с