Полибий и его герои - Татьяна Андреевна Бобровникова Страница 112

с Мегалополем. А в Союзническую войну такие вещи происходили на каждом шагу. Полибий говорит, что это даже не наказание, а будни войны. А ведь тогда римляне еще и близко не подходили к Пелопоннесу. Так что очевидно, методы их передавались, как грипп, воздушно-капельным путем. В любом случае, я не могу понять, зачем понадобилось Филиппу брать учителей из-за моря, когда под боком у него было столько выдающихся наставников, с которыми он, по выражению Полибия, соревновался в нечестье.

Римлян Тарн люто ненавидит: «Никакие услуги римской республике… не могли обеспечить искренней дружбы этого безнравственного государства; и никакие эксцессы и несправедливости какого-нибудь правителя Македонской династии (имеются в виду деяния Филиппа, а именно: продажа в рабство фасосцев, киосцев, избиение жителей Маронеи, судьба Абидоса, уничтожение памятников искусства в Пергаме, Аттике и Северной Греции. — Т. Б.) нельзя сравнить с каждодневной практикой этой республики»{90}. Иными словами, Тарн как раз принадлежит к числу «недобросовестных, вяло сентиментальных и слабоумных людей» и подозревает у Рима расчет, причем, конечно, самый гнусный и безнравственный{91}.

Современный исследователь Полибия, Вольбэнк, необычайно увлечен Филиппом Македонским, о котором написал известную книгу. В конце он теряет уже всякую объективность и все неблагоприятные его герою факты без всяких доказательств отбрасывает как ахейскую пропаганду. Он оправдывает все: и политические репрессии, и убийство сына и переселение народов, ибо они якобы сочувствовали римлянам[58].

Выводы довольно естественны. Думаю, не следует удивляться, что Тарн упрекает Полибия в пристрастности к римлянам и в том, что он не любит македонцев, поэтому «его отношение… к Македонии требует постоянных логических поправок со стороны читателя»{92}. Между тем Полибий всегда с неизменным восхищением говорит о гениальном Александре и его отце Филиппе. Они были не только велики, но великодушны. Филипп «совершил так много не столько оружьем, сколько обходительностью и мягкостью… Снисходительностью и умеренностью он покорил всех афинян». Он не знал озлобления на войне и, победив, «проявлял милость и великодушие» (V, 10). Сподвижники же обоих царей были таковы, что, описывая их, следует опасаться одного: как бы не впасть в преувеличение, ибо они «обнаружили поистине царственное благородство, самообладание и отвагу» (VIII, 12, 5; 10). На протяжении всей своей книги Полибий не устает напоминать, сколько сделали для Эллады македонские цари.

Но похвалы эти, естественно, кажутся скупыми и холодными влюбленному Тарну.

Вольбэнк же естественно упрекает Полибия в том, что он часто верит ахейской пропаганде и чернит Филиппа. Этого возвышенного человека Полибий не понимал. «Достоверность его сведений обычно ставится высоко… К несчастью, в случае с Филиппом V ему мешает фундаментальное непонимание»{93}. Кроме того, по его словам, Полибий пристрастен к Риму и яростно нападает на всех его врагов{94}. Между тем Полибий часто и порой очень сурово осуждает политику Рима. Он осуждает их действия в Ахайе и Этолии после Персеевой войны, осуждает поведение в Эпире, осуждает несправедливое задержание сирийского царевича Деметрия, осуждает поведение с Евменом, когда они слушали жалобы малоазийских народов на царя, осуждает несправедливые решения всех споров между карфагенянами с Масиниссой в пользу царя (XXVII, 15, 14; XXVIII, 4, 6; XXXI, 10; 12; XXXI, 18; XXXII, 2, 6; XXXII, 20, 6). Он до небес превозносит Гамилькара, самого непримиримого врага Рима, и его сыновей Ганнибала и Гасдрубала, унаследовавших эту фамильную ненависть (например, XI, 2).

Я вовсе не собираюсь в чем-то обвинять этих маститых историков. Я просто думаю, что им не к лицу упрекать Полибия в пристрастности.

У каждого историка есть своя концепция. Полибий же писал историю всемирную. Он собрал огромный материал. Затем стал отбирать наиболее важные и характерные факты. Притом отбирал сурово. Несмотря на просьбы римских друзей, он не увеличил римской части в ущерб остальным. А любой отбор предполагает направление и тенденцию. Да, у Полибия была своя концепция. Он считал, что объединение человечество было благом и еще большим благом было то, что объединил его Рим. Другой вопрос, замалчивает ли историк одни факты, искажает ли другие в угоду своей концепции? Виновен ли в этом Полибий? Вот один пассаж, который, на мой взгляд, помогает ответить на этот вопрос.

Полибий полемизирует с Филархом по поводу Клеоменовой войны. При этом Филарх сочувствует спартанскому царю, Полибий — Арату и ахейцам. Вот один момент этой полемики. Филарх говорит, что ахейцы действовали со страшной жестокостью. Взяв Мантинею, перебили мужчин, женщин и детей продали в рабство. Полибий возражает, что нельзя изрекать приговор, не зная всех обстоятельств. Убийство считается тягчайшим преступлением, но убийца разбойника не подлежит наказанию. Убийца же предателя и тирана должен быть еще окружен почетом (очень характерное для Полибия замечание!). Ахейцы взяли несколько городов. Но они не поступили же с ними так, как с Мантинеей. Почему? Потому что Арат оказал много услуг и милостей Мантинее. По просьбе самих граждан он послал им для охраны ахейский отряд. Но мантинейцы перешли на сторону Клеомена и открыли ему ворота. В любом случае они должны были бы выпустить невредимым ахейский гарнизон. Но они этого не сделали, они убили и замучили своих благодетелей. За это они должны были понести страшное наказание. Между тем с ними поступили так, как по законам войны обыкновенно поступают со всяким взятым городом{95}.

Итак, Полибий ничуть не скрывает правды. Он не отрицает, что ахейцы поступили с Мантинеей именно так, как пишет Филарх; только дает этому соответствующее объяснение (II, 56–58). Подобным образом поступает он на протяжении всей своей «Истории». Он постоянно возвеличивает Ахейский союз. Тем не менее именно он во всех подробностях описал кровавую расправу ахейцев со Спартой и Мессеной, ничего не утаивая. Добросовестно рассказав о событии, он выводит одно заключение, а мы вольны вывести другое. Оценивая «Историю» Карамзина, Пушкин пишет, что его возвеличение самодержавия оскорбило свободолюбивых русских якобинцев. Между тем у Карамзина содержится всего лишь «несколько отдельных размышлений в пользу самодержавия, красноречиво опровергнутые верным рассказом событий»{96}. Это можно сказать и о Полибии.

Но даже в своих заключениях он достаточно объективен по сравнению с другими историками. Обыкновенно он умеет встать выше партийных и личных пристрастий. В одном-единственном случае Полибий не в силах совладать с личной слабостью — когда речь заходит об Ахейском союзе. Он может без всяких стеснений весьма сурово осудить Рим. Но повествуя о самых неприглядных деяниях ахейцев, неизменно добавит, что они добры и великодушны. Это похоже на то, как мы часто способны