Дом с кошмарами - Сара Аллен Страница 20

Со всех сторон меня окружают могучие деревья с длинными ветвями и сучьями, похожими на скрюченные пальцы.

Я видела так много всего каждый раз, когда кошмары приводили меня сюда, но на этот раз я знаю, что встречу самого Творца Страха. Во сне я поднимаюсь по ступенькам, направляясь к двери, и не могу остановиться. Я знаю, что войду в этот дом и никогда не выйду обратно.

Я слышу пронзительный, холодный смех.

Вот о чём мой сон. Мой кошмар.

Я просыпаюсь.

⁂

Включив ночник, я достаю блокнот. Меня снова прошибает холодный пот, а мои руки дрожат.

Я беру ручку и рисую в блокноте дом. Я должна. На странице беспорядочно набросаны строчки из всех моих предыдущих кошмаров, но я найду способ свести их воедино. Я буду пытаться снова и снова.

Листок трепещет, когда я переворачиваю его на чистую страницу.

Но там что-то написано. И это не мой почерк. На странице всего два слова, выведенные тёмно-красными чернилами.

«Здравствуй, Пенни».

Мои глаза наполняются яростью, и я стучу кулаками по матрасу.

Я вырываю страницу из блокнота и кромсаю её на мелкие кусочки конфетти. Ты не можешь так со мной поступить. Не смей!

Я открываю новую страницу и держу ручку наготове. Но слова не приходят на ум. Я вычёркиваю строчку за строчкой, снова пытаясь всё исправить, но всё напрасно, напрасно, напрасно.

Дом, в котором живёт мой монстр

В доме монстра гнилые стены,Дом монстра нельзя забыть.Дом монстра – это пасть с клыкамиИ могилы в земле под ним.Дом монстра съест меня заживоДом монстра…???

Уравнения

До Хеллоуина осталась всего пара дней, и мистер Райтман уже не смеётся. Его лицо неподвижное, а бесцветные глаза невидящим взглядом смотрят на доску прямо перед собой. Лицо похоже на маску. Голос ровный и механический, как будто его голосовые связки превратились в музыкальный инструмент, на котором играет кто-то невидимый. Словно всё, что делало его собой, исчезло. В том числе строгость и ворчливость.

И вот он стоит у доски и рассказывает нам про точки, линии и углы. Я вспоминаю слова Садовника о пустых оболочках, совершающих монотонные действия.

– Мистер Райтман до сих пор не в себе, – шепчу я на перемене девочке в разных носках. (Её зовут Кармен, я узнала об этом, когда она выронила свой блокнот на прошлой неделе и я увидела на нём её имя. Хотя сегодня у неё впервые одинаковые носки. Оба в чёрно-белую полоску.)

– Ага, – соглашается она и пожимает плечами.

По-прежнему никто не видит пустых глаз, но, по крайней мере, остальные замечают, что что-то не так.

После школы мама и папа ждут меня в машине. Они молчат, и в салоне не слышно музыки. Когда папа за рулём, он обычно включает какую-нибудь оперную арию, например Паваротти.

Тишина давит как тяжёлое одеяло, пока мы едем в больницу. Мама не спрашивает меня, как дела в школе. Папа сердито ворчит на синюю «короллу» впереди, которая мешает нам проехать.

Они стали другими. Совсем другими.

Когда мы заходим в палату, бабушка сидит в постели. На приставном столике стоит поднос с недоеденными тостами и яблочным пюре. На её щеках появляется лёгкий румянец, и при виде меня она улыбается.

– Вот она, моя дорогая Пенни. Иди сюда, детка.

Она заключает меня в тёплые, крепкие объятия. К счастью, хоть кто-то понемногу приходит в норму. Я надеюсь, что, когда бабушка окончательно выздоровеет, мама с папой будут меньше волноваться и попытаются жить нормальной жизнью, но я подозреваю, что происходит что-то намного страшнее. Нет, мне не хочется даже думать об этом.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я бабушку.

– Гораздо лучше.

Я сажусь на край кровати, и бабушка гладит меня по волосам.

– А ты? – спрашивает она. – Ты чем-то взволнована.

– Чем-то, кроме тебя? – спрашиваю я, стараясь говорить как можно непринуждённее.

Но бабушка мягко кладёт свою руку поверх моей. От неё ничего не утаишь. Я смотрю на родителей. Они что-то читают в мамином телефоне. Я опускаю взгляд на наши руки.

– Да.

Мама и папа скованно спрашивают бабушку, всё ли с ней в порядке, хорошо ли о ней заботятся врачи и медсёстры. Через пару минут разговор прекращается. Папа уходит, чтобы взять нам в автомате что-нибудь перекусить. Звонит мамин телефон.

– Простите, – говорит мама. – Я должна ответить, возможно, это по поводу собеседования.

И мы с бабушкой остаёмся вдвоём в больничной палате с пищащим аппаратом, механической кроватью и шкафчиками, полными пробирок и лотков для рвоты.

– Что тебя тревожит, золотце? – спрашивает бабушка.

У меня язык не поворачивается, чтобы признаться в своих переживаниях, туго скрученных, как фруктовый рулет. Меня переполняет волнение, а в нос бьёт едкий запах мыла. Бабушка понимающе кивает, как врач, выслушивающий больного.

– Как обстоят дела со стихами? – спрашивает она.

Этот вопрос заставляет меня приоткрыть рот.

– Я так скучаю без твоих стихов по ночам, – говорю я.

Бабушка гладит меня по руке.

– Я тоже скучаю. Но эти стихи всегда будут рядом, когда они тебе понадобятся, даже если я далеко от тебя.

Что-то похожее говорил Садовник. Его слова и солнце в Саду согревают меня изнутри как кружка горячего какао, а бабушкины стихи и объятия бережно укрывают меня одеялом.

– Мы с Арушем решили участвовать в поэтическом конкурсе, – говорю я. – Но как бы я ни старалась, ничего не получается.

Я не говорю ей, что причина кроется в том, что я должна написать идеальное стихотворение, изгоняющее монстров. И ничто из того, что я пишу, не похоже на то, что мне нужно.

– С Арушем? Прекрасно! Он молодец. Я знаю, как трудно порой даются стихи, поверь мне. Что ты пыталась сочинить? Вольный стих? Хайку? Помню, когда-то у меня была книга по стихосложению…

– Я брала короткие формы, вроде хайку, – говорю я. – Но это сложно. Их так… много. А тебе какая стихотворная форма нравится больше всего?

Бабушка откидывается на спинку кровати. Хоть она и выглядит намного бодрее, я чувствую, что долгие разговоры утомляют её. Но она улыбается и говорит:

– О, я поклонница старых добрых сонетов! Они кажутся мне такими сильными и мощными, как будто способны пропустить сквозь себя что угодно. Поначалу они кажутся пугающими, но помни, что всё в твоих руках. Сонеты способны на многое, но, как только ты настроишься на нужный лад, они покажутся тебе простыми и понятными.

Хм-м… Сонет. Сильный и мощный. Пожалуй, это идеальная форма для стихотворения, которое должно прогнать ночные кошмары. Бабушка на мгновение задумывается, но улыбка не сходит с её губ.

– Я читала тебе что-нибудь из сонетов Шекспира? Не бойся их. На самом деле они весьма забавные. Советую почитать сто тридцатый. При одной лишь мысли о нём мне становится весело.

Не думаю, что сонеты могут быть простыми, но, может быть, я попробую написать один. Я найду этот сто тридцатый сонет и возьму его за основу для своего собственного стихотворения. Для конкурса. Ради бабушки.

– Знаешь, – говорит она, – мне всегда было интересно, может ли лимерик быть грустным. Или жутким. – Она подмигивает мне. – Я нисколько не сомневаюсь, что ты могла бы написать его, моя милая Пенни.

Лимерик

У Творца Страха широкий оскал.Его голос зовёт меня.Шепчет мне на ухо:«Поздно бежать.Тебе не спастись, ты навеки моя».

Новости от Аруша

«Да, это свершилось. Мои родители ведут себя очень странно. Они сами на себя не похожи, с ними явно что-то не так. А твои?»

Под текстом фотография нежной, доброй мамы Аруша, но её лицо неподвижно застыло. Она в гостиной, смотрит прямо в камеру, губы сжаты в жёсткую линию.

В её глазах абсолютная пустота. Пусть даже Аруш не видит этих пустых глаз, но он замечает неладное, она же всё-таки его мама. Что ему ответить?

Я хожу по комнате взад-вперёд, взад-вперёд, протирая ковёр насквозь. Закрыв дверь, я кладу руку на свою баночку с семечками подсолнуха, думая о Садовнике: где он, знает ли он, что происходит?

Это моя вина. Если бы я не дала Творцу Страха эту конфету, этот ключ к реальному миру, ничего бы не случилось. Это мой Творец Страха создал весь этот хаос. Что, если… что, если семья Банерджи из-за встречи со мной оказалась в опасности? Что, если Аруш тоже так думает? А вдруг я больше не увижу Садовника, потому что он решил, что я действительно виновата в этой неразберихе, и он не может помочь такому ужасному человеку, как я?

«Мне очень жаль, Аруш».

Мне невыносимо тяжело сказать ему, что его родителей нет. Я не могу сказать, что их забрал Творец Страха. Но Аруш всё понимает.

«И что нам теперь делать?»

Что нам теперь