Владимир Одоевский - 365 лучших сказок мира Страница 227

Селим поклонился и сказал:

– Природа позаботилась о вас, женщинах. Чтоб платить долги, вам вовсе не нужно денег.

Женщина снова засмеялась:

– Слушаю и понимаю. Но надо суметь получить долг. Если сумеешь пробраться в сад дворца, я готова расплатиться. Потому что мне нравится не только кошелек, но и тот, кому он принадлежит.

Селим ответил:

– Аллах создал канаву и ноги, чтоб чрез нее перешагнуть. Аллах создал препятствие и дал человеку голову, чтоб их обходить.

Женщина сказала:

– У вас, мужчин, хорошо только начало песни, и всегда плох конец. Ты кончишь свою песню иначе, чем начал. Ты начал, как щедрый человек, и я уверена, что кончишь, как ростовщик. Ты возьмешь свой долг с лихвою.

Селим поклонился и сказал:

– Я постараюсь, чтоб твой поцелуй стоил не больше цехина!

Эти слова понравились женщине, она рассмеялась и сказала:

– Какое унижение для меня! Но я должна быть наказана за то, что заговорила с незнакомым мужчиной. Приходи завтра в дворцовый сад, ровно в полдень. В этот час наша повелительница, султанша Зорайба, купается одна в озере, окруженном кустами роз. Мы бываем свободны. Я Эдме, первая ее служанка, и ты найдешь меня в банановой роще. До завтра, до полдня.

Селим поклонился:

– Слушаю и повинуюсь. Если завтра солнце захочет ровно в полдень быть на своем месте, ему стоит только взглянуть: входит ли поэт Селим в сад султана Азиса.

Она ушла.

А Селим принялся сочинять песню о нечаянной встрече, потому что поэты все превращают в песни.

На следующий день, когда время приблизилось к полдню, Селим с вышитым золотом платком подошел к калитке, около которой стоял страж, вооруженный с головы до ног.

– Да исполнит аллах твои желания так же, как мои! – сказал Селим.

– Да услышит аллах твои слова! – сказал страж. – Друг! обратился к нему Селим. – Вот платок, богато вышитый золотом. Хранитель счастья и чести нашего повелителя султана, его верховный евнух Абдулла, купил этот платок у меня, заплатив восемьдесят цехинов, а двадцать цехинов приказал придти получить сегодня. Будь милостив, отнеси этот платок евнуху и получи двадцать цехинов. Девятнадцать я возьму себе, а один отдам тебе за труды.

Страж подумал:

– Услужу могущественному евнуху. Получу двадцать цехинов и возьму их себе. А этому простолюдину дам по шее, чтоб не шатался во дворец за пустяками.

Взял платок, пошел, а Селима оставил сторожить калитку:

– Смотри, чтоб никто не вошел.

Селим немедля отправился в сад.

Он увидел уже рощу бананов, но по дороге был кустарник из роз, и из-за кустарника слышались всплески воды, кто-то плавал и резвился.

– По дороге к своей милой посмотрю на чужую! – сказал себе Селим и стал пробираться через розовые кусты, чтоб посмотреть на купающуюся султаншу.

Была ли она так красива, как поется в песнях? Увидев ее. Селим подумал:

– Или я до сих пор не видел женщин, или те сотни женщин, которых я видел до сих пор, не были женщинами! Когда появляется луна, меркнут все звезды!

Желая посмотреть поближе, он так укололся о шипы роз, что вскрикнул.

И Зорайба в испуге выскочила на лужайку. Боясь, чтоб она не закричала, Селим кинулся к ее ногам и воскликнул:

– Пощады и прощенья! Я совершил преступленье, увидев тебя такой, какой вижу, случайно. Я пробрался сюда, чтоб видеться с одной из служанок!

Султанша в гневе воскликнула:

– Ты заплатишь за это смертью!

Тогда Селим поднялся и сказал:

– Я думал, что останусь жить, и потому солгал. Но если мне все равно приходится умереть, – я скажу правду. Я пришел сюда для того, чтоб видеть султаншу Зорайбу, одетую только природой. Я слышал, что она в полдень купается в озере, окруженном кустами роз, и пришел, чтоб полюбоваться ее красотой.

Это понравилось султанше больше.

– Но ты знал, несчастный, что за это поплатишься жизнью?

– Что ж! – беспечно сказал Селим. – Если Зорайба красива, как ты, – плата невелика! Султанша улыбнулась.

– Ты говоришь умно, а поступаешь глупо. Мне было бы жаль, если бы мои евнухи тебя убили. Но ты не можешь уйти отсюда без наказания.

– Повелительница! – сказал Селим. – Я и так буду наказан. Ты сейчас оденешься, и я больше не увижу красоты, которой любуюсь. Это все равно, что ослепнуть. А потерять зрение хуже, чем жизнь.

Зорайба схватила свое платье и закрылась.

– Всемогущий! До чего довел меня гнев! Я забыла, в каком я виде!

– Ты видишь, не следует предаваться гневу!

– Ты напомнил мне, что я раздета!

– И доказал этим, что я глуп. Разве можно наказывать людей, лишенных рассудка!

Зорайба улыбнулась:

– Иди! Но больше никогда не смотри на других купающихся женщин!

– Человек, который видел брильянт, уж больше не станет убирать себя стекляшками!

Вернувшись к калитке, Селим увидел разгневанного стража.

– Негодяй и обманщик! – воскликнул страж. – Главный евнух никогда не покупал у тебя никакого платка. Ты обманул меня, чтоб пробраться в сад нашего великого повелителя султана. Я отведу тебя к смотрителю дворца, и тебя повесят.

– Повесят-то, положим, двоих. Тебя и меня! – спокойно сказал Селим. – Молчи, дурак, обо всем, что случилось. Возьми себе платок и благодари аллаха, что я не донесу, как ты за цехин бегаешь с султанской стражи.

Страж только посторонился.

Но Селим был поэт. А Зорайба слишком прекрасна. Он воспел ее красоту в длинной песне. И говорил, между прочим:

– Взяв розовый цветок у роз и белый цвет у мрамора, природа захотела полюбоваться, взяла самой черной туши и капнула маленькую родинку, которую я видел там, где ее видел, и белый цвет стал белее еще, и розовый еще розовее. И природа перестала создавать красивых женщин, потому что красивее Зорайбы ей не создать ничего!

Песня понравилась, ее пел весь город, она дошла до дворца. И султан Азис встревожился.

Он позвал своего великого визиря Диарбекира и сказал:

– Какой-то бездельник-поэт, именем, как мне говорили, Селим, сложил песню про мою Зорайбу. Если бы он только воспевал ее красоту, я приписал бы это просто усердию подданного. Но откуда он мог узнать про родинку? Схвати его, пытай, узнай и отруби ему голову.

Визирь Диарбекир отвечал:

– Слушаю и повинуюсь.

Увидев орудия пытки. Селим, когда его привели к Диарбекиру, сказал:

– Это все лишнее. Зачем я тебе буду говорить правду под пытками, когда я могу ее сказать и без пыток? Я видел прекрасную Зорайбу, спрятавшись в кустах роз, когда она купалась. Она, действительно, прекрасна, визирь! И я воспел ее и ее родинку.

– За это тебе и отрубят голову! – сказал Диарбекир.

– В этом не будет никакого смысла! – воскликнул Селим. – Что самое тайное на свете? Не думай, Диарбекир, я тебе скажу. Самое тайное на свете – мысль. Слово могут подслушать, движение могут увидеть. Но даже когда я говорю, ты не знаешь моей мысли. Может быть, я говорю одно, а думаю другое. Я поэт. Я мысль превращаю в слово. Значит, мое назначение в жизни – самое тайное делать явным. За этим аллах и послал меня на землю. За что же меня казнить? Красота султанши тайна. Я сделал эту тайну явной. Я делал только свое дело.

Диарбекир улыбнулся:

– Когда мешок хотят выкинуть, из него высыпают все зерно. Говори! Выбалтывай все мысли, какие есть в твоей голове, потому что ее все равно отрубят. Селим сказал:

– Диарбекир! У тебя есть почти все: знатность, могущество, богатство. Я, маленький, ничтожный человек, могу дать тебе славу. Другие будут знатны, могущество перейдет к другим и богатства. Тебя не будет, – но слава твоя останется. Сохрани мне жизнь, а я сложу песнь о том, что ты храбр, мужествен, добр и справедлив, как никто. Не будет тебя, не будет меня, а песнь останется. И весь мир будет петь и знать о храбром, мужественном, добром и справедливом визире Диарбекире. Ты мне дашь жизнь, я тебе – бессмертие. Товар стоит цены.

Диарбекир задумался:

– Выходит, что слава – распутница. Но она красива. Почему бы мне ее не купить?

Он позвал святого дервиша и спросил:

– Святой дервиш, какое самое тяжкое преступление для судьи?

Дервиш отвечал:

– Их два. Одно меньше, другое больше. Первое – отпустить виновного. Второе – осудить невинного.

Диарбекир спросил:

– Судья, который совершил бы оба эти преступления, заслужил бы славы или бесчестия?

Дервиш ответил:

– Бесславия.

Диарбекир сказал ему:

– Иди с миром.

И улыбнулся:

– А я получу за это славу. На то существуют поэты.