Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт Страница 65

К счастью, крушения не произошло, и к девяти часам они, целые и невредимые, прибыли в Лугано. Там, после долгого и неохотного расставания с разбойником-кучером, три путешественницы вверили себя заботам призрачного существа, которое утолило их голод в мраморном зале, где статуи трехметровой высоты грозно следили за ними на протяжении всей трапезы. Справившись с едой, они были препровождены тем же самым существом в коттедж с бледно-зелеными дверями, красным ковром, синими стенами и желтыми покрывалами. И весело же было вкушать там сон – все равно что спать на радуге.

Из окон открывался вид на еще одно чудесное озеро, мерцавшее под лунным светом. И, словно для полноты наслаждения, зазвучала чудесная музыка. Лавиния, забыв о сне, принялась расхаживать по комнатам и свешиваться с балконов, поведя себя самым что ни на есть романтическим образом, совершенно не подобающим особе ее возраста.

Именно ей принадлежало открытие, что источник музыки, услаждавшей их слух, располагался рядом и, отворив окно кладовки, они могут заглянуть в театр и увидеть сцену.

Все, разумеется, немедленно бросились к окну. На сцене шла опера. Действие было в полном разгаре, и американки, не упустив выгоды своего положения, смогли от души насладиться тем, что происходило на сцене, и даже видеть певцов, когда те уходили за кулисы. Весьма забавное зрелище.

Донна Анна сосредоточенно укладывала волосы. Дон Жуан, довольный своим выступлением, от полноты чувств затанцевал. Величественный дон Оттавио приник к черной бутылке с прохладительным напитком, а статуя Командора резвилась с комичностью Пульчинеллы[37].

Мат и Аманда к полуночи крепко заснули, но Лавиния никак не могла угомониться и продолжала бродить, будто тень, от балкона на фасаде, с которого любовалась чудесным озером, до окна кладовой с его театральными видами. Она хотела запомнить все до последней детали этой волшебной ночи. Ее так и распирало от гордости: вряд ли где-то еще путешественникам посчастливилось слушать оперу из собственного номера, завернувшись в желтые одеяла.

Вдоволь налюбовавшись поутру красотами Луини, после переправы по воде через озеро и путешествия посуху на празднично ярких дилижансах до Менаджо, они добрались на лодке, больше напоминающей рыночную повозку без колес, до Каденаббии, на озере Комо, где им предстоял недельный отдых.

Палаццо, в котором они расположились, не «простирало мрамор стен своих к вечному лету»[38].

Погода стояла дождливая, мраморные стены и пол так пропитались влагой и дышали таким холодом, что отогреться удавалось лишь в постели. Словом, мрамор этот, напоминающий кастильское мыло, для ревматической Лавинии совершенно не годился.

Шарманщики с танцующими под их музыку медведями, две гостиницы, одна вилла, никакого иного пути, кроме водного, по озеру, одноглазый лодочник с вкрадчивыми манерами, который таился в засаде среди ив и тут же выскакивал, чтобы завладеть тем безрассудным, кто отважился выйти из дому на дождь и поехать куда-нибудь, – вот и все воспоминания о Каденаббии.

Несколько выдержек из путевого блокнота Лавинии дают представление как об их пути в Рим, так и о весьма дерзкой критике, которой она подвергала иные достопримечательности и произведения искусства, в них находившиеся.

«Миланский собор напоминает огромный свадебный торт. „Тайная вечеря“ Леонардо да Винчи в церкви Санта-Мария-делле-Грацие, трапезную которой войска Наполеона использовали как конюшню, не вдохновила. Пыталась проникнуться гениальностью, но не удалось. Фреска такая тусклая, что едва удается что-либо различить на ней.

Амвросианская библиотека. Старинные книги великолепны, но прикасаться к ним запрещено. Локон Лукреции Борджиа. Волосы чайного цвета и грубые. Ни за что не поверишь, глядя на них, в ее красоту. Уголок Данте ужасно мил.

Присутствовали при иллюминации Миланского собора. Весьма театральной. В толпе завывали по поводу депутатов из Рима. Зачем иллюминировали собор, что это за депутаты такие и почему они вызывали столь оголтелый вой, не спрашивайте. Понятия не имею.

Мужчины здесь красивы, но грубы. Женщины ходят без головных уборов, но в вуалях. Много попадается толстых и страшных, но перчатки на них диво как хороши.

Арка Мира. Поменьше бы арок и побольше мира – вот что, несомненно, пошло бы на пользу Италии.

„Обручение Девы Марии“ Рафаэля – полотно статичное и глупое. Не могу полюбить этого художника. Мне больше по сердцу старый, добрый, простой и благочестивый Фра Анджелико.

В парке нам с Амандой повстречался черный страус с красными ногами. Он вышагивал грациозно, словно балетный танцор. Мы уселись на ограду и долго с хохотом наблюдали за ним.

Павия. Отправились в Чертозу-ди-Павия, картезианский монастырь, основанный в 1396 году. Крытые аркады, сады и двадцать четыре обиталища со спальней, гостиной, часовней и садиком. По одному на каждого монаха, которые не разговаривают, да и из домиков своих появляются только раз в неделю.

Великолепная жизнь для лентяев! И это при том, сколько существует работы во имя Господа, для помощи страждущим мира сего. Монахи, безмолвные и нелюдимые, выглядели донельзя умиротворенными в своих одеяниях с капюшонами. Мне же, видящей, как они одиноко бродят по галереям и церкви, хотелось их хорошенько встряхнуть. Впрочем, возможно, они именно для такой жизни и созданы.

Парма. Церковь, купол которой расписан фресками Корреджо. Царство Небесное как наизнанку вывернуто, чтобы предстать перед нами. Пухлые ангелы кувыркаются. Святые похожи на мясников. Губы мучеников кривятся в улыбках. Чуть приятнее выглядят дети. Отобразить мир небесный с подлинной достоверностью, на мой взгляд, невозможно, и художникам лучше бы вообще не пытаться. Мадонна Джироламо прекрасна. Комната настоятельницы монастыря с малым решетчатым куполом. С него взирают на что-то очень мило написанные розовощекие дети. „Мадонна делла Скоделла“ („Мадонна у лестницы“) с очаровательным младенцем Христом.

Театр Фарнезе. Взяла на память кусочек холста от заплесневелой сцены. Один из мертвых памятников старины, каких в Парме немало.

Болонья. Под проливным дождем поехали в Академию. Много увидели там картин Гвидо Рени. Особенно впечатлила „Пьета“. Облик Богоматери Скорбящей с мертвым сыном на коленях еще долго меня преследовал[39].

„Святой Антоний Падуанский, припадающий к стопам младенца Христа“ Элизабетты Сирани мне понравился, а вот Рафаэль для меня все же решительно нехорош. Не могу, на свое несчастье, я восхищаться мадоннами, лица которых напоминают картинки из журналов мод, и младенцами, словно распухшими от водянки и лишенными обаяния.

Флоренция. Купила меховую накидку. Климат здесь благоприятен для моего ревматизма. Италия мне всегда представлялась сплошным надувательством. Теперь убеждаюсь, что так и есть. Целые акры картин, а